Ехавший рядом — шотган, но без дробовика, — Боб издал хрипловатый звук, будто задавал вопрос.
Пока вела машину, Макани сказала:
— Не знаю. Что я делаю, а? Почему мне всё время кажется, что я должна что-то сделать? Не то чтобы я видела их мысли — от этого у меня неприятности, — а от того, что у меня эта опасная навязчивая потребность что-то с этим делать.
Последнее, чего хотел любой досочник, — это отвечать за кого-то, кроме своей семьи и друзей-сёрферов. Когда отдаёшь сёрфингу жизнь — либо целиком, либо, как она, настолько, насколько можешь после того, как потратишь на зарабатывание денег как можно меньше часов, — весь смысл в том, чтобы вежливо показать средний палец всем и каждой общественной силе, которая норовит загнать тебя в загон, оседлать и сломать, как дикого коня. Время станет твоим тюремщиком, если ты ему позволишь. Вневременное море — это свобода, а жизнь сёрфера в идеале должна проживаться всегда в настоящем мгновении, без стремления и борьбы, просто, без зависти, которая и к сожалениям о прошлом ведёт, и заставляет смотреть в будущее ценой того, что есть сейчас. Те, кто хочет изменить мир, наверняка нанесут ему страшный вред; а те, кто любит мир таким, каким он им достался, кто сторонится политики и теорий, могут обнаружить в себе благодать, равную благодати моря; могут прожить жизнь, которая станет прекрасной линией каллиграфии, написанной не чернилами, а солнечным светом и морской пылью, — линией, которую вырезаешь на воде, когда ведёшь доску по лицу волны, и от которой не остаётся ни следа, когда ты уходишь с этой планеты, — ни пятна, ни обломков.
Неутомимая бегущая блондинка свернула с Океанского бульвара налево, на улицу Пуансеттии — улицу очаровательных домов самых разных стилей, как и большинство уютных улочек в Виллидже. За годы здесь кое-где приподняли тротуары, чтобы дать место корням деревьев; поэтому она бежала по асфальту, а машин в этот час было немного — туристический сезон уже прошёл.
— Что за человек способен заморить до смерти сестру-близнеца? — спросила Макани.
Боб заскулил.
— Ну да, мы знаем, какой. Грязные сумасшедшие калифорнийские девчонки.
В тот день, когда она шесть лет назад уехала с Оаху — против воли семьи, — двоюродная бабушка Локемеле, которая ни разу не бывала за пределами островов, предупредила её: Держись подальше от грязных сумасшедших калифорнийских девчонок и от болтливых мерзких парней, — и с этими наставлениями торжественно согласились бабушка Колокеа и дядя Пилипо, плакавший навзрыд.
Она прижалась к бордюру и остановилась, снова тронувшись вперёд только когда бегунья почти скрылась из виду. Три квартала — и налево на Третью авеню, ещё налево на Орхидею, обратно к Океанскому бульвару и направо, потом ещё направо — и снова в глубь города, по улице Нарцисса. Женщина была машиной для бега; маршрут у неё, очевидно, был запрограммирован: на перекрёстках она ни разу не замешкалась и ни разу не оглянулась. Она бежала по параллельным улицам, названным цветами, так что её следующий шаг легко угадывался, и можно было время от времени позволять ей выходить из виду.
Макани сказала Бобу:
— Да у неё этими ягодицами можно орехи колоть.
И пёс ухмыльнулся ей.
Она уехала с Оаху в двадцать лет — боялась, что, оставаясь рядом с семьёй, со временем из-за своего страшного дара отдалится от них. Они были хорошими людьми; однако прикосновение, объятие, поцелуй показывали бы ей только их тёмные мысли. Она отказалась от своего островного первородства, чтобы сохранить в сердце любовь семьи, без которой не могла бы жить.
Наконец белокурая бегунья остановилась у серебристого спортивного «Мерседеса»-кабриолета с опущенным верхом, открытого солнцу. Припарковавшись у бордюра в квартале от неё, Макани видела, как женщина выхватила полотенце из ниши за двумя ковшеобразными сиденьями и промокнула потное лицо, шею и руки-ноги.
Слежка усложнялась, когда преследуемая и преследовательница катились на резине. Макани надо было держаться достаточно далеко, чтобы не быть замеченной, позволяя другим машинам вклиниваться между её «Шеви» и «Мерседесом» — тем более что её глубоко кастомизированный «Шевроле» 1954 года бросался в глаза и не давал той анонимности, что была у большинства автомобилей. И всё же ей нужно было проскочить те светофоры, которые блондинка успевала пройти, — иначе она бы отстала на перекрёстке.
Она ни разу не оказывалась достаточно близко, чтобы прочитать номер на табличке кабриолета — а это была минимальная информация, которая ей требовалась. Но когда блондинка въехала на парковку супермаркета Gelson’s, у Макани появился шанс записать номер и, возможно, узнать больше.
Она припарковалась поодаль от будущей убийцы и смотрела, как женщина уходит по выжженному солнцем чёрному асфальту. От покрытия поднимались волнистые струи жара, слегка искажая подтянутую фигуру блондинки, словно её тело могло быть лишь великолепной иллюзией — маскарадом, за которым нечто демоническое выдаёт себя за человека.
Как только женщина вошла в супермаркет, Макани сказала Бобу:
— Жди мамочку.
Она выскочила из «Шеви» и поспешила к кабриолету-«Мерседесу». Фломастером, который достала из сумочки, она быстро записала номерной знак на ладони левой руки.
Даже если блондинка намеревалась купить в магазине всего одну-две вещи, она всё равно отсутствовала бы как минимум пять минут. Скорее — десять. Опущенный верх кабриолета был приглашением.
Макани открыла пассажирскую дверь, скользнула на сиденье и приподняла крышку отсека в центральной консоли. Жвачка, коробочка мятных драже для дыхания, маленькая, размером со спичечный коробок, папка с салфетками для протирки линз тех самых обтекаемых очков, шариковая ручка, прицепленная к небольшому блокноту, обязательное подтверждение страховки, с десяток визиток местных магазинов и ресторанов… Она вынула регистрационное свидетельство, из которого следовало, что владелица — Урсула Джин Лиддон; там же был знакомый Макани адрес: название улицы она знала — в охраняемом посёлке в том районе Ньюпорт-Бич, который называют Ньюпорт-Кост.
Потратив на «расследование» меньше трёх минут, она положила свидетельство обратно в отсек, закрыла крышку и вылезла из кабриолета. Возвращаясь к своему «Шевроле» 1954 года, она увидела, что пикапа, который прежде стоял рядом, больше нет. Водительская дверь была распахнута, а длинноногая блондинка сидела боком на водительском сиденье и читала регистрационное свидетельство.
Боб либо сам сиганул на заднее сиденье, либо его туда пересадили.
Он высунул голову в окно и выглядел обиженным.
Увидев Макани, блондинка швырнула свидетельство на асфальт.
Макани поспешила поднять смятый листок, пока лёгкий бриз не погнал его по парковке. Когда Макани распрямилась, держа свидетельство в руке, Урсула Лиддон стояла меньше чем в футе от неё и нависала над ней.
Тот пронзительный голубой взгляд, который раньше был холодным, теперь был горячим — сиял злобой и презрением.
— Макани, значит? Хисока-О’Брайен. Детка, извини, но этот претенциозный дефис не скрывает того, что это две дворняжные расы, так что ты — дворняга вдвойне.
Макани ничего не ответила, но и взгляд не отвела.
Урсула Лиддон сказала:
— Думаешь, я тупая и не замечу твою форсированную клоунскую тачку? Я же сказала, буч, мне не нужно то, что ты предлагаешь.
Приняв прикрытие, которое давало ей это заблуждение блондинки, Макани сказала:
— Не узнаешь, пока не попробуешь.
Урсула сказала:
— Думаешь, я чего только не пробовала? Ну да, ты меня хочешь. Все меня хотят. Смирись. Ещё раз ко мне подойдёшь — в лучшем случае получишь мерзкий шрам.
Четырёхдюймовое лезвие щёлкнуло из жёлтой пластиковой рукояти ножа, появившегося в правой руке блондинки столь же загадочно, как голубь возникает из шёлкового платка фокусника. Остриё остановилось в полудюйме от пупка Макани. Они стояли так близко, что случайный прохожий, вероятно, и не заметил бы ничего неладного.
Хотя первым порывом Макани было отобрать у Лиддон оружие, она сдержалась по двум причинам. Во-первых, оставался небольшой шанс, что у неё не получится, и тогда блондинка, выглядевшая куда менее устойчивой, чем гироскоп, в панике может резануть и ударить. Во-вторых, если Макани проявит физическую сноровку и уличную хватку, это может подсказать Лиддон, что она не та, за кого её приняли, что её мотивы никак не связаны с девчачьей романтикой или сексуальным желанием. Тот, кто способен заморить и убить собственную сестру-близнеца, наверняка смотрит на мир через линзу паранойи; подозрительность у неё всегда наготове — стоит её задеть, и она отбросит образ Макани как преследовательницы-лесбиянки и решит, что перед ней угроза неизвестного рода.
Изображая больше страха, чем чувствовала, но не переигрывая, Макани отступила от лезвия.
— Мне не нужны проблемы.
— Не нужны, значит?
— Конечно, не нужны.
— Ну вот я перед тобой.
— Я просто подумала…
— Я знаю, что ты подумала, буч.
— Не называй меня так. Это обидно.
— Жалкая маленькая буч.
Макани уставилась на нож так, словно боялась сильнее. Яркий полуденный свет вместо того, чтобы блеснуть на кромке, будто раздвигался вокруг лезвия, мягкий, как масло.
Лезвие щёлкнуло обратно в рукоять. Блондинка убрала нож в карман.
— У меня есть твой адрес, Хисока-О’Брайен.
Макани хотелось, чтобы ответ прозвучал как дрожащая имитация уверенности.
— А у меня — твой, Урсула Джин Лиддон.
Улыбка блондинки была и ухмылкой.
— Почему бы тебе как-нибудь не заглянуть? Принеси и свой нож.
Она оглядела парковку, ряды сияющих машин — словно убеждалась, что их стычка не привлекла внимания. Как и многое из того, что делала Лиддон, следующий удар оказался неожиданным: жестокая пощёчина обожгла лицо, а затем последовал ещё более сильный удар тыльной стороной ладони — и слёзы сами брызнули из глаз.
Инстинкт подсказывал Макани ответить хуже, чем получила, но расплатиться насилием за насилие означало бы показать: она не та робкая, одержимая желанием девчонка, за которую её принимает Лиддон. Она расслабила рот, чтобы слёзы выглядели слезами разочарования и унижения.
Блондинка подмигнула и отвернулась от Макани. Гибкая, нарочно соблазнительная, она пошла прочь и ни разу не оглянулась.
Каждая пощёчина была прикосновением. Каждое прикосновение открывало одно и то же — яростное, злобное желание. Урсула Лиддон считала себя ловушкой для мужчин исключительной эффективности. То, что её приняли за свою девчонку, задело её самолюбие до живого и так разъярило, что ей хотелось расплатиться с Макани: остаться с ней наедине и вырезать ей глаза.
Макани села на водительское сиденье «Шеви», оставив дверь открытой. Она вытащила из консоли салфетки «Клинекс». Она чуяла кровь и почувствовала её вкус, когда облизнула губы. В зеркале заднего вида виднелась алая нитка, тянувшаяся из левой ноздри.
Несколько десятилетий назад, когда остроконечные носы досок впервые стали популярны, травм при вайпаутах стало больше из-за этого опасного «клюва». Мягкую силиконово-пластиковую накладку на нос, которую приклеивают к доске, изобрели, чтобы решить проблему. И хотя она позволила блондинке взять над собой верх не без причины, Макани чувствовала себя так, будто просто облажалась и получила вайпаут без накладки на нос.
На заднем сиденье Боб заскулил.
Макани заверила его:
— Это не то, что ты думаешь, Бобби. Я позволила этой сучке влепить мне.
В этот момент Урсула Лиддон проехала мимо и дважды коротко нажала на клаксон — будто бодро прощалась.
Когда Боб снова заскулил — определённо, — Макани на этот раз поняла, что он хочет сказать. Ему нужно было пописать.
Она повела его на поводке к полосе травы за парковкой, где он облегчился, задрав лапу на столбик с дорожным знаком.
Знак гласил: СНИЗЬТЕ СКОРОСТЬ ВПЕРЕДИ. Не раз сталкиваясь с абсолютным злом и оставаясь в живых, Макани знала: для неё этот совет не имеет никакой ценности, хотя всем сердцем ей хотелось ему последовать. Однако единственный способ иметь дело с такими, как Урсула Лиддон, — вдавить педаль газа и переехать их.