Когда сёрфер выходил на гребень волны и, используя её скорость, оставался впереди заворачивающейся кромки, он «уходил в дроп», и впереди его ждали либо сладкий проезд, либо вайпаут — в зависимости главным образом от его мастерства и от крутизны изогнутого лица волны между гребнем и подошвой. Если с дропом что-то шло не так, райдер и доска могли сорваться в свободное падение по лицу волны и либо разбиться в вылете, либо выправиться ровно настолько, чтобы счесть это ничьей с океаном.
В каком-то смысле Макани тоже ушла в дроп, когда приняла руку Рэйнерa, — и волна, по лицу которой она сорвалась в свободное падение, была грозовой, тёмной, угрожающей и странной. В те несколько страшных секунд, что последовали за прикосновением, из тьмы, которая жила в самом ядре этого человека, в её сознание хлынули лица женщин и мужчин, детей — рты раскрыты в беззвучных криках, глаза распахнуты от ужаса, — а ещё драгоценные, хорошо запомнившиеся узоры крови в галерее его памяти, потому что кровь была для него искусством, кровь — его страстью, кровь — и его деньгами тоже; и в его голове образы проливаемой крови смешивались с густыми фонтанами стодолларовых купюр, хлещущих из ран его жертв: убийство ради денег, убийство ради удовольствия, убийство ради самого убийства. Она увидела и себя — предмет его яростного желания, воображённую в разных позах, нагую и уязвимую, пугающе покорную. Во время этого потопа шокирующих образов она ощутила ещё и то, что он в чём-то похож на неё: прикосновением он раскрывал своих жертв и узнавал, почему ему будет выгодно убить их.
Контакт оказался куда более сильным, чем всё, что она испытывала прежде, словно она ухватилась за кабель, по которому шёл мощный ток, — и разжать пальцы было нелегко. Когда она дёрнула руку и вырвала её из его ладони, разрыв обжёг, и внутри её головы — каким-то путём, не через уши — щёлкнуло и зашипело, как электрическая дуга.
Его ошеломление наверняка было не меньше её. Но с быстротой, выдававшей умственные рефлексы совершенного хищника, он перестроил лицо тонкой, расчётливой хитростью; и в его глазах — серых, с зелёными прожилками, — тёплое очарование потенциального влюблённого сменилось ледяным вычислением.
— Я не знал, что есть другие такие, как я.
Она не была такой, как он, ни в чём, кроме одного. Она страдала от психического проклятия, которое для этого человека было драгоценным даром. Он вылепил из себя нигилистическое чудовище, уверенное, что все чужие жизни даны ему, чтобы пользоваться ими, — создание без морали и без границ.
Почти слишком поздно Макани поняла, что он мог увидеть в ней не так глубоко, как она увидела в нём, что он, возможно, не знает о ней ничего, кроме того, что у неё есть сила, похожая на его. Если она выкажет отвращение или страх, если назовёт его мерзостью, он тут же станет её врагом — и вычисление в его глазах превратится в ядовитое намерение. Если же он подумает, что она упивается своим диким талантом, как упивается он, что она разделяет его презрение к обычному человечеству, — она выиграет время, чтобы придумать, как с ним справиться… или как от него уйти.
Он откинулся в кабинке.
— Вот почему ты так меня встряхнула, когда я впервые увидел тебя, — помимо твоих очевидных чар.
Окидывая взглядом других посетителей и снующих официантов, Макани сказала так, словно они с ним сообщники и никак не могут оказаться по разные стороны:
— Осторожнее с тем, что ты говоришь.
— Не беспокойся о них, — сказал он. — Я никогда не беспокоился. И никогда не буду.
— Всё равно будь осторожнее, — настояла она и допила пиво до дна. Потом сказала то, что, казалось, сказала бы, будь она и вправду холоднокровным экземпляром вроде него. — Нечего пугать овец. Мне нужно ещё по кругу.
Едва Макани это произнесла, как их официантка появилась так, будто ей приказали подойти, и Рэйнер заказал две бутылки Corona и два свежих, запотевших бокала.
— Когда к тебе впервые пришла сила? — спросил он.
— В шестнадцать. Через два месяца после того, как ты видел меня на пляже. А тебе сколько было, когда это случилось?
— Четырнадцать. Кто-нибудь знает?
— Кто бы поверил? Зачем мне говорить? А ты кому-то говорил?
— Чёрта с два. Это как быть взрослым в мире беспомощных детей — только если притвориться таким же ребёнком, как они, ты там просто царишь на площадке.
Она взглянула на соседние столики и сказала:
— Потише, ладно? Может, по сравнению с нами они и дети, но дети бывают злыми, как змеи, и их в разы больше.
Переходя на сценический шёпот, который, вероятно, разносился не хуже его обычного голоса, Рэйнер сказал:
— Я буду скрытен, как исповедник.
Она свирепо посмотрела на него.
— Я серьёзно.
— Знаю. Очень мило.
Он наклонился вперёд, перестал изображать сценический шёпот, но говорил не тише, чем раньше.
— Так что именно приносит тебе прикосновение?
Она не смела сказать, что видит в людях зло, их тёмные и самые тёмные секреты. Потому что за считаные секунды прочла его насквозь, она выдала свой дар за то, что знала его даром. Она говорила тихо, пока лгала:
— Я вижу их самую большую проблему на данный момент — то, что их тревожит и раздражает.
— С таким ты можешь стать всем лучшим другом.
Она улыбнулась.
— Они думают, что я такая чуткая и заботливая.
— Ты и выглядишь чуткой и заботливой.
— Да пошли они, — сказала она.
— В любых отношениях у тебя колоссальное преимущество — особенно если на самом деле тебе на них плевать. Сладко, а?
— Сладко, — согласилась она. И всё сильнее убеждалась: он не понимает, насколько глубоко она его прочла, а он не прочёл её так же.
Официантка вернулась с двумя холодными бутылками пива и двумя запотевшими бокалами.
— Уже готовы заказывать ужин? — спросила она.
— Пока нет, — сказала Макани. — Дайте нам десять минут.
— О, конечно, не спешите.
Когда официантка ушла, Макани спросила Рэйнерa:
— А у тебя? Что приходит к тебе с прикосновением?
— То же, что и к тебе. Их главная проблема, то, чем они одержимы. Может, у неё непристойно богатый муж, которого она ненавидит, — и ей нужно, чтобы он исчез навсегда. А может, это богатый муж: у него жена куда моложе, ошибка, и она родила ему ребёнка, которого он никогда не хотел, а развод обойдётся слишком дорого. Я решаю их проблемы.
Он наклонил бутылку и налил пиво в бокал.
— А какова моя главная проблема, Макани? Что ты увидела, когда взяла меня за руку?
Теперь, когда это было ей выгодно, она сказала часть правды.
— Ты уникален. У тебя нет проблемы. По крайней мере я не увидела ничего, что тебя тревожит или раздражает.
— И ты увидела, что у меня есть сила.
— Скорее почувствовала, поняла — больше, чем увидела. Почти как электрический удар. Он бы сбил меня с ног, будь я на ногах. Как и ты, я всегда думала, что есть… только я.
— Ни у кого из нас не должно быть проблем, разочарований, — сказал он. — С этой силой я — король мира. А ты — королева среди миллиардов бестолковых простолюдинов.
Он наклонился вперёд и посмотрел на неё с желанием, которое раньше она принимала, а теперь оно вызывало у неё тошноту.
— До того, как ты взяла меня за руку, до того, как мы коснулись друг друга, я спросил, веришь ли ты в судьбу. Ты сказала, что иногда задаёшься вопросом. Ну вот, теперь ты знаешь. То, что мы должны были встретиться, то, что мы должны были захотеть друг друга ещё до того, как поняли, что мы похожи… — это и есть само определение судьбы.
Ей придётся убить его. Это осознание потрясло её. Её замутило. Но лечь с ним в постель она не могла, вынести его не могла. Соблазнение стремительно катилось к развязке. Если её прежний интерес к нему не разгорится — даже тогда, когда его интерес превращался из тлеющих углей в настоящее пламя, — он заподозрит, что она его обманывает. Пистолета у неё не было. Он был крупнее и сильнее. Когда они останутся одни — пока он ещё думает, что их королевства сольются, — ей понадобится нож и миг, когда он повернётся к ней спиной.
Макани удивилась, что способна изобразить сладострастную улыбку.
— Каким это будет… мы вдвоём — вся твоя сила в моей и вся моя в твоей?
— Мы стены сотрясём, — сказал он. — Но одно меня тревожит. У меня проблемы нет, а у тебя есть. И твоя проблема, как я её увидел, в том, что ты ненавидишь силу, которую тебе дали.
— Но это не так, — солгала она.
— Так.
Печаль не была ему свойственна, и потому ему пришлось вылепить печальную улыбку.
— Прикосновением я прочёл тебя не меньше, чем ты прочла меня. Я знаю, что я увидел. И я знаю, что увидела ты. Столько убийств. И столько ещё впереди — начиная с тебя.