Икац сидел в задней комнате лавки сапожника. Дом сапожника находился в квартале от городского графского замка. Формально сапожник дом арендовал. На самом деле дом был выкуплен графиней и был предложен разорившемуся сапожнику, долг которого также был выкуплен. Такой карьерный взлёт не мог остаться не замеченным горожанами, но за «чокнутой» графиней числилось множество странностей, так что люди сочли везение сапожника чистой благотворительностью высокородной, а возможно, и личным благоволением. Место людное и дела сапожника вкупе с графским заказом пошли в гору, а Икац получил удобное место для встречи со своими чиватос (107).

К Икацу стекались все новости, слухи, сплетни, на основании которых он определял отношение горожан к власти и даже влиял на них, распространяя встречные сплетни.

А отношение к власти, то есть законной графине, коей Санча стала после смерти старого графа от огневицы (108), было весьма разнообразным.

Чернь и простой люд новую графиню обожали, одновременно с этим считая её ведьмой и девой-воительницей. Насчёт девы-воительницы постарался сам Икац, распространив слух о проболтавшемся пьяном васке, который сам видел, как графиня своей рукой убивала в бою рыцарей. Что было правдой, кроме одного — проболтавшийся васк был в этот момент трезв. Зачем это было нужно Икацу? Из-за слухов о том, что народ считает Её светлость ведьмой после Битвы Предателей. Так назвали в народе битву у Перпиньяна. То, что женихи поубивали друг друга, легче всего было объяснить колдовством. Потому Икац хотел перенаправить общественное мнение, а заодно объяснить неприличную для девы привычку Санчи ездить верхом в мужском седле.

Однако тему с колдовством кто-то подогревал. Графине приписывали владение «лошадиным языком». Общение с Мушкилой было не скрыть. Но всё это народу даже нравилось на фоне серьёзного ограничения ростовщичества. После долгой осады и сопутствующего экономического кризиса многих горожан такая политика спасла от разорения и кабальных долгов. Потому всё негативное в образе Санчи воспринималась простыми горожанами, как чума на врагов.

Крупные купцы, занимающиеся внешней торговлей, вздохнули свободнее. Им не нравилась война как таковая. А местным толстосумам, которые как раз занимались ростовщичеством, такая политика крайне не понравилась. Вероятнее всего, они и старались мутить настроения жителей города, распространяя разные порочащие слухи. Например, сплетня о спасении Санчи от разбойников благодаря тому, что была с ними настолько ласкова, что те её пожалели. Глупцы!

Город закрыли на выезд. Гвардейцы по наводке Икаца похватали всех невзирая на положение и на дыбе выявили всю цепочку. В результате два крупных купеческих рода перестали существовать в городе Перпиньяне. С тех пор у Икаца работы резко поубавилось, а проблем с вербовкой чиватос вовсе не стало. Народ к нему сам потянулся. Чем он занимается, долго скрывать не получилось. Кстати, горожане стали обращаться к Икацу «Ваша милость».

С благородными, как всегда, было непросто. Знать разделилась. Де Ривзальт безоговорочно стоял за графиню, а у него была сильная репутация. Потому масштабного заговора не случилось, но благородные испытывали большие сомнения в способности юной девушки править графством. Тем не менее оммаж принесли.

По доносу чивато из прислуги самого де Ривзальта во время спора с группой графских вассалов его спросили, отчего он так «стелется перед девчонкой»? Рамон де Ривзальт ответил:

«Когда я принёс ей весть о том, что старый граф при смерти, то в её глазах я не увидел печали. Только стальную волю и холодный расчёт. В то время пока я оценивал её, она взвешивала меня! Тогда я предложил ударить по победителю, а у неё уже было всё готово для этого вплоть до единого сигнала!»

Как ни странно, но расправа над ростовщиками, распространявшими порочащие слухи о Её светлости, произвела на знать положительное впечатление. После такого применения силы за ней признали право сильного. А может, потому, что при зачистке замели пару благородных? Их, конечно, потом отпустили — они лишь повторяли сплетни, но на дыбе им повисеть пришлось и штраф выплатить тоже.

Но так думал Икац. Её светлость объясняла всё отсутствием реальных претендентов на графский титул.

Прибежал запыхавшийся посыльный мальчишка из замка.

— Ваша милость, прибыл гонец из Нарбуно.

Икац быстрым шагом вернулся в замок, чтобы среди прочих узнать новость: еретика Бертрана церковный суд признал виновным. Аутодафе (109) будет проведено в воскресенье. Гонец принёс весть в Перпиньян в пятницу.

* * *

На рассвете субботы из ворот Перпиньяна ускоренной рысью выметнулся отряд в полсотни всадников с заводными конями. Отряд состоял из васков гвардии и наёмников Хосепа Кавайеса вперемешку. Впереди шёл авангард из десятка, а во главе основного отряда в сопровождении ближников ехала Санча на Мушкиле.

До Нарбуно гонец на хороших лошадях мог доехать за два дня, если не задерживаться. Полсотни всадников задержать сложно, но и найти сотню хороших лошадей, способных на такой марш, непросто.

Мушкила шёл иноходью, бережно неся на себе Санчу. Санча ехать и спасать какого-то еретика не собиралась, она уже забыла о существовании Бертрана. Вычеркнула его из своей жизни как слабое звено. Но Мушкила устроил форменную истерику, громя замковый двор, и его Санча проигнорировать не могла. Слишком она ценила эту эмоциональную связь, поэтому, собрав некоторую сумму в уплату части долга перед архиепископом, чтобы как-то того задобрить, с рассветом выступили в дорогу. На аутодафе они уже не успевали, это очевидно. Хотя Мушкила с самого начала взвинтил такой темп, что все взмолились снизить скорость, чтобы не загнать лошадей в первый же день.

Отряд достиг Нарбуно к вечеру воскресенья. В город всех не пустили. Во дворец архиепископа направились два десятка гвардейцев во главе с Санчей, а внутрь попали только Санча и трое васков, несущих мешочки с серебром.

Вернулись они нескоро, ночь уже вступила в свои права. В свете факелов, которые зажгли сопровождающие слуги, Мушкила увидел Санчу, которая не сразу отыскала его в темноте, но найдя, отрицательно покачала головой.

— Он во всём признался, но не покаялся. Это костёр.

Мушкила понуро опустил голову, которую тут же обхватили мягкие ладони Санчи. Зумар подступил ближе, почти вплотную, чтобы его слова никто не расслышал:

— Не будут же они в городе костёр разводить? За стенами можем попробовать отбить.

Мушкила поднял голову.

— И пойти против Церкви?

Мушкила снова опустил голову.

— Если прикажете… — ответил шёпотом Зумар.

«Нет, не прикажет», — Мушкила понимал, что Санча на такое не пойдёт. Его двуногая ипостась прекрасно понимала Санчу.

* * *

Казнь состоялась на второй день. Архиепископ не стал будить лихо и озаботился безопасностью мероприятия. Костёр у стен города был огорожен изгородью из кольев с упорами и наклоном наружу. Обычно такие укрепления собирали против кавалерии. Внутри находился десяток стражи. Здесь же поблизости находились два рыцарских копья, которые пришли поглазеть на казнь. Ага, в полном боевом снаряжении. Два рыцарских копья могли разметать лёгкую кавалерию Санчи даже в лобовом столкновении, а если поймают фланговым ударом, то это полный разгром. Нарбунцы недобро поглядывали на Санчу, но никаких попыток к общению не предпринимали. В довершение повозку с еретиком, выехавшую из городских ворот, сопровождали две дюжины стражников из дворца епископа.

У изгороди стража архиепископа передала еретика городским стражникам, сняв с него кандалы, как бы «освобождая» и передавая преступника в руки светского правосудия.

Мушкилу опять накрыло видение. В этот раз наяву.

Он снова ощущал свои руки. Вокруг находились люди, которые смотрели на него. Это был суд. Его суд. Здесь же был и подсудимый. Ему было плевать на него, также как Санче было плевать на Бертрана. За него просили. И против него тоже настойчиво просили. Но он не желал принимать решение. Чувствовал, что не к добру будет любое. Опять же этот странный конструкт…

В правой находился серебряный кубок. Он налил из кувшина воды в кубок. Переложил кубок в левую и облил водой из кубка правую руку до запястья. Повторил ещё два раза и переложил кубок в правую руку. Повторил омовение с левой рукой. Он знал, что так окружающие его двуногие, очищаясь не только от скверны, но и от ответственности.

Видение схлынуло, а вместе с ним схлынула пелена, разделяющая от него возрождённую душу. «Камни» растворились полностью. Личность Мушкилы отступила перед кажущимся огромным, мудрым и многоопытным существом. Знания и память этого существа были теперь доступны Мушкиле и подавляли. Подавляли тем, что пользоваться всем этим Мушкила не мог, просто не понимал большую часть. Мушкила больше не был собой, но и анима не оставалась сама собой. Мушкила отступил, но не исчез. Теперь его звали Пилат. Пилат продолжал чувствовать себя конём, ощущать страсти и желания Мушкилы как свои. Пожелай Пилат чего, что не устраивало бы Мушкилу и его власть над этим телом закончилось бы. Сей непреложный факт Пилат понимал чётко, но он не желал ничего подобного. Это было всего лишь умозрительным упражнением.

Пилат вспомнил всё. Даже то, что, казалось, прочно забыл. Особенно досадно, что он прекрасно помнил всё, что хотел бы забыть. Его память, как волшебные скрижали, услужливо раскрывалась там, где он пожелал. Он помнил всех людей, которых когда-либо повстречал, помнил, когда с ними встречался и сколько раз, о чём говорил с ними, как они смотрели, во что были одеты. Он помнил все тексты, которые когда-либо видел. Он мог до деталей вспомнить любой день своих жизней с момента, когда утром открыл глаза, и до самой ночи, когда проваливался в забвение сна.

Именно так, любой день из своих жизней, а было их немало. И все, кроме одной, лошадиные. Идеальная память не давала забыть ничего, ни одна деталь не могла ускользнуть от внимания Пилата. Поэтому Пилат был уверен, что память о многих жизнях открылась ему впервые.

Множество раз жизнь Пилата, который не был собой в лошадином образе, проходила в состоянии, недалёком от животного. Должно быть, разуму человека было крайне непросто прижиться в теле лошади. Пилат нечасто осознавал себя в лошадином теле и впервые «проснулся» полностью. Мушкила проделал титаническую работу по пробуждению внутреннего демона и теперь окончательно утратил себя, прежним ему уже не быть. Пилат был благодарен Мушкиле, но долго ли подержится это чувство у узника, которого тюремщик выпустил из узилища, чтобы он осознал, что находится на маленьком острове посреди бескрайнего океана?

С чувствами тоже было неладно. Груз прожитых жизней словно затёр его чувства и эмоции. Он прекрасно помнил вкус еды и вина, которые вкушал, будучи человеком. Он помнил связанные с этим радость и наслаждение, но только сухо помнил, что они были. Вспомнить полноценно те эмоции не получалось. Какое-то жалкое подобие. Словно он пресытился всем и не желал ничего более. Он помнил другие плотские радости, но и они сейчас не вызывали у него бурного отклика. Даже чувства Мушкилы Пилат не воспринимал остро, но он же помнил, как они были ярки и жгли кровь!

Пилат ощущал себя древним стариком, уставшим жить. Возможно, Пилат даже был рад, что в своих жизнях не помнил себя. Он не помнил себя, но зато чувствовал вкус жизни. Капельку радости, много горечи — у лошадей всё как у людей.

Размышляя о бренности бытия, Пилат почувствовал распирающее внутреннее возмущение. Радость трепыхнулась в сознании Пилата, так он отреагировал на чувство возмущения Мушкилы. Ощущение эмоции Мушкилы оказалось довольно острым, пробуждающим жизнь:

«Прости, приятель! Конечно же, мы с тобой ещё йиго-го какие!» — Пилат по праву пользовался лошадиным лексиконом. Всё же он теперь больше конь, чем человек, если судить по прожитым годам в человеческом и лошадином теле.

Сам Пилат не понимал «механизма» пробуждения в лошадином теле. Единственно, он знал, что если на втором году жизни жеребёнок не чувствовал его, то оставался животным до конца своих дней. Должно быть, с Мушкилой они совпали характерами, такой же упрямый, злобный и жадный. Только жадность Мушкилы вылилась в его любопытство. Жеребята чувствовали Пилата по-разному. Вот у Мушкилы были «движущиеся камни» в голове. Мушкила быстро понял, что они дают полезные знания, упрямо и жадно «грыз» их. Такое было не впервые, но чувства Мушкилы, его переживания раз за разом пробуждали Пилата, вырывая его из забвения. Его яростная борьба с врагами вернула Пилату дыхание. А смерч ярости, сомнений, горечи и презрения к себе, когда Мушкила унял свою гордость и встал под седло Мустафы? О, как его понимал Пилат. Но разве он стал бы префектом, если бы не подчинился и не дал затянуть на себе подпругу? И чем это закончилось? Желание Мушкилы убивать своих всадников Пилат разделял. От переживаний Мушкилы за раненого Мустафу кома Пилата стала сном. Когда Мушкила увидел китаб — глаз Пилата приоткрылся и он чуть ли не силой пропихнул свои знания арамейского в лошадиную голову. Когда Мушкила возжелал научиться читать, Пилат окончательно проснулся. Горе Мушкилы после гибели Мустафы почти не тронуло жестокое сердце Пилата. Слишком много он видел смертей. Но Санча… Ах, Санча…

Санча так напоминала Пилату его младшую дочь. Непонятно чем, ведь непохожа внешне совсем, но сердце под слоем тёплого пепла всё ещё щемило тоской. С того момента полное пробуждение Пилата в теле Мушкилы стало вопросом времени. С каждым схожим совместным переживанием сознание Пилата всё глубже проникало в сознание Мушкилы.

— Мушкила, пойдём, — Санча толкнула бок коня коленом, — не заставляй меня на это смотреть!

Языки пламени добрались до тела Бертрана, но ни криков, ни стонов слышно не было. Должно быть, монах уже задохнулся в дыму или сомлел. Мушкила ничем ему помочь не мог, а радость от выполненного предназначения, которую он ощущал, казалось ему неуместной.

«Санче и вправду незачем на такое смотреть», — Мушкила развернулся и стал удаляться траурным медленным шагом. Охрана послушно двинулась следом, продолжая вертеть головами назад.

Самостоятельные мысли Мушкилы не удивили Пилата. Он их слышал временами. Сознания Пилата и Мушкилы не полностью слились. Или ещё не полностью слились. Но Пилат не возражал. Во-первых, не ему удивляться странностям, а во-вторых, так он чувствовал себя более живым. Свои многочисленные смерти Пилат помнил прекрасно, поэтому сильно нуждался в ощущениях, подтверждающих, что он ещё жив.

Предназначение. Испытание. Что же, свою часть Мушкила с честью выполнил, только вот что теперь делать ему, Пилату? Проклятый конструкт обманул его, и теперь ему вечно скитаться по лошадиным душам, лишь иногда вспоминая себя?

Пилат снова почувствовал возмущение Мушкилы и его посыл: борись, это тоже испытание. Брат Бертран рассказывал о том, что жизнь праведника разрывает круг перерождений, но как ему быть с его смертными грехами? А самоубийство? А сделка с конструктом?

Пилат видел только один путь.

Мушкила-Пилат остановился и развернулся к месту аутодафе. Он поднял голову и посмотрел в небо, туда, куда устремлялся слегка сносимый ветром сизый дым костра. Он начал молитву с аята Аль Курси, отвергая сделку с конструктом. Затем перешёл на родной язык Пилата:

«Credo in Deum Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum, qui conceptus est de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub», — в этом месте Пилат спотыкался всегда, как не учи, — «Pontio Pilato, crucifixus, mortuus, et sepultus, descendit ad infernos, tertia die resurrexit a mortuis, ascendit ad caelos, sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis, inde venturus est iudicare vivos et mortuos. Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem et vitam aeternam. Amen». (110)

Но тут же продолжил:

«Ашхаду алля иляха илляЛлах ва ашхаду анна Мухаммадар расулю Ллах». (111)

Может показаться странной и противоречивой подобная молитва, включающая символы веры противоборствующих религиозных конфессий, но не для Пилата. Уж он лучше других знал правду. Просто Пилат задействовал все известные ему способы связи в попытке докричаться до одного единственного адресата.

«Раскаиваюсь во всех своих грехах: вольных и невольных. Верую, Ар-Рахим! ПРОСТИ И ОТПУСТИ МЕНЯ!»

Санча в этот раз не подгоняла Мушкилу, словно понимала, что он молится. Она и сама молилась за упокой души брата Бертрана. А потом всё равно терпеливо ждала, когда Мушкила перестанет пялиться на дым.

Мушкила-Пилат снова развернулся и пошёл к городу. Пилат перебирал свои грехи. Он их знал и помнил прекрасно, благодаря своей нечеловеческой памяти. Как и Мушкила, он ощущал их как тяжёлые камни в своей голове. Похоже, ему снова предстояла их «грызть» на пути просветления. Результаты ревизии поразили Пилата. Он остановился. Самый тяжёлый, взращиваемый им грех, грех алчности, первоисточник всех его бед, нашёлся не сразу. Пилат искал его среди «самых тяжёлых камней», но он оказался небольшим «рыхлым камушком». Многие его грехи человеческой жизни стали меньше. Он их так ощущал.

Мушкила-Пилат радостно всхрапнул и бодро зашагал вверх по дороге. Пилат понял: он прощён. Он был прощён с самого начала. Его лошадиные жизни — это не дьявольские козни конструкта, это божественный промысел, прямое вмешательство, это акт прощения. Возродись Пилат человеком, и грехи его только выросли бы. Уж себя-то Пилат знал и научился быть честным с собой. В лошадиной же ипостаси животная жизнь изменила самого и его отношение, а значит, и его грехи. «Нельзя искупить грех и грешить снова», — говорил брат Бертран. — «Только искреннее раскаяние, делающее невозможным повторное грехопадение, меняет душу».

«Испытание! Это новое Испытание, брат Мушкила!» — Пилат бросил последний взгляд на дым от костра:

«Прощай, брат Бертран! Надеюсь, больше не увидимся!» (112)

107 — Chivato — крадущийся (катал.), в переносном смысле проныра, шпион, стукач.

108 — Огневица — заражение крови, гангрена.

109 — Известное всем аутодафе означает «акт веры», а не сожжение на костре. Аутодафе — это религиозная церемония, включающая богослужение в церкви, проповедь, публичное покаяние осуждённых еретиков и их приговор. Сама казнь проводилась в другое время и другом месте, чтобы церковь не связывали с кровопролитием. Заживо сжигали только не покаявшихся еретиков. Для покаявшихся существовали варианты вплоть до «условки». Даже если приговаривали к сожжению, то перед сожжением покаявшегося еретика умерщвляли удушением.

110 — Апостольский символ веры на латыни.

111 — Шахада — аналог символа веры в исламе (свидетельство).

112 — Катары считали, что души грешников не ожидают Суда в чистилище, а возрождаются вновь в младенцах. Лишь просветлённые праведники покидают этот круг перерождений.