Санча опустилась на колени рядом с Мушкиллой и стала гладить его по голове.

— Что с Вами, Ваша милость? Вы заболели? Что случилось?

Жеребец смотрел на девушку полными страдания глазами, шевелил губами, но только хрипел в ответ. Слёзы навернулись на глаза Санчи, и она попросила, всхлипывая:

— Не умирайте, Ваша милость. Мы же только снова встретились, — вспомнив, что Мушкила всегда писал на латыни, добавила: — Ноли мори!

Жеребец забился в конвульсиях, дёргая ногами и головой. Санчу оттащили от коня. Мушкилу сотрясала не предсмертная судорога, это была истерика.

Место Санчи занял Бертран. Он разговаривал с жеребцом, словно со старым приятелем, вспоминавшим былые совместные проделки. Бертран посмеивался, вспоминая смешные эпизоды, подбадривал похлопыванием по шее, рассказывая героические, как памятный бой с меснадой нахерского кабальеро. И это сработало. Мушкила стал успокаиваться. Жеребец прислушивался к голосу Бертрана. Вскоре он прикрыл глаза, и его тяжёлое дыхание сменилось на ровное.

Бертран обернулся ко всем и произнёс шёпотом:

— Идите спать, я позову, если понадобится.

Генца обратился к Санче:

— Идите, Ваша милость. Завтра предстоит тяжёлый день. Я тоже останусь с ним.

Санча постояла рядом ещё немного и всё же ушла. Девушка не смогла заснуть почти до самого рассвета. Ей стало страшно. Мушкила всё равно оставался для неё ангелом-хранителем. Даже когда отсутствовал, он знала, что он где-то там, далеко, но когда будет нужно, придёт. И он пришёл, в чём Санча увидела знак свыше. И только сейчас до неё дошло, что её ангел-хранитель смертен, а всё, что она делает зыбко и ненадёжно.

Утром Санча поднялась сразу, как только проснулась и позвала сонную прислугу, чтобы одеться и сразу выйти во двор к Мушкиле.

Во дворе она увидела Мушкилу, который задумчиво хрумкал в накинутой на уши торбе. Заметив Санчу, жеребец хрюкнул что-то невразумительное, чем обрадовал девушку. Узнал!

Генца и Бертран нашлись тут же под навесом на охапке сена. Генца, если он и спал, то при приближении домины проснулся и поднялся.

— Как он? — спросила Санча, не отрывая взгляда от коня.

— Кажется, пришёл в себя, но какой-то грустный, задумчивый и вялый. Думаю, пройдёт, раз пошёл на поправку.

— Что это было? — Санча перевела взгляд с коня на Генцу, но тот лишь пожал плечами в ответ.

— Мне показалось, что он ночью меня не узнал… — Санча огорчённо вздохнула. — Мне показалась, что анима ушла…

Генца хрюкнул и на удивлённый взгляд Санчи пояснил:

— Скорее пришла. Жрать он пинком «попросил».

— Узнаю брата Мушкилу… ой, простите, Ваша милость! — проснувшийся Бертран не сразу заметил Санчу, которую закрывал собой стоящий Генца.

— Сено Му… Его милость не очень-то любит, — пояснил зачем-то Бертран.

— А…? — хотела было что-то спросить Санча, но затруднилась с формулировкой вопроса.

— Да как ни в чём не бывало, — понял вопрос Генца. — Ходит, стоит, не дрожит. Всё хорошо. Только вялый, но это пройдёт. Поест, попьёт, побегает… побьёт кого-нибудь и пройдёт.

Санча сдержала улыбку. Генца с Кепой до сих пор не забыли пинки Мушкилы за сон на посту.

— Ему надо искупаться. Он любит купаться, — предложил Бертран.

— Вы не против прогуляться до реки, Ваша милость? Как тогда в Праде? Только я купаться не буду! — с улыбкой предложила Санча.

— Пф-ф!

* * *

Мушкила испугался. Ночью после видения приходила анима. Он проснулся двуногим. Мушкила не сразу пришёл к такому выводу. Ночью его накрыла паника и помутнение рассудка. Он мало что помнил. Помнил только ощущение морского прибоя, похожего на тот, в котором он с Мустафой искупался, выбираясь из выброшенного на мель корабля. Только этот прибой накрыл его с головой, а у него отнялись ноги. Он вообще тела не чувствовал. Словно тонул и… утонул. Очнулся лишь на рассвете. Тело снова слушалось. По ощущениям «камней» стало гораздо меньше, но они стали… острее, что ли? Их присутствие чувствовалось существенно заметнее.

Так вот, в том «прибое» он барахтался как двуногий, то есть в теле двуногого. Это Мушкила запомнил отчётливо. Мушкила всё утро обдумывал произошедшее и стал опасаться своих видений. В видении он стал двуногим, а потом этот двуногий стал им. В пасть ему ноги! Зачем Мушкиле сдались такие обмены? Ему было совсем неинтересно, кем была эта анима — возрождённая душа. Умерла и умерла. Куда лезешь?

Однако аниме в теле коня не понравилась, и она ушла обратно. Или не смогла? Не справилась?

«Вот и сиди там!» — Мушкила внимательно прислушался, но «камни» не возмущались.

Насчёт интереса к личности анимы Мушкила лукавил, конечно, но цена удовлетворения любопытства его совершенно не устраивала. Теперь он знал о ней довольно много, и у этого тоже была своя цена. Мушкила словно стал тяготиться своей конской сущностью, чего ранее не бывало. У него появились желания, которые присущи скорее двуногому, чем коню. Например, ему страстно хотелось говорить. Именно говорить, как двуногие. Анима оставила после себя слишком много. Теперь в нём есть что-то от двуногого.

«Кентавр», — с шипением растворился мелкий «камушек». Может миф о кентаврах — это упоминание о разумных лошадях?

Мушкила поймал себя на том, что как-то резко узнал много нового. Ему понятны и кентавры, и мифы и ещё много чего, что относилось к двуногим. Чего он так хотел узнать, а узнав, захотелось захлопнуть крышку этих знаний, но было поздно. Он не мог.

Последующие ночи Мушкила проводил тревожно, но видения больше не приходили. Может, анима тоже испугалась? Судя по рассказам Генцы и Бертрана, той ночью он был совершенно беспомощен и не стоял на ногах. Такое же тоже могло испугать аниму. Двуногие тоже бояться и ещё как!

* * *

Рассказы семерых васков, пришедших с Бертраном, и последовавшие истории о приключениях Её милости вместе с Мушкилой от «старой» гвардии породили нешуточный интерес у гвардейцев нарбунского происхождения. У Бертрана сразу прибавилось желающих послушать его проповеди тёмным вечером. К тому же Бертран испытывал особую приязнь к васкам, а те, чувствуя это, отвечали ему взаимностью.

Распространение слухов было уже не остановить. Паства Бертрана ширилась, и он стал уходить по вечерам из дома. Светлое время Бертран целиком посвящал переписыванию Евангелия. Пользуясь покровительством домины Санчи, он распространял жёсткую ересь буквально под стенами архиепископского дворца. Источником подобной смелости являлось не наличие высокого покровительства, что, конечно же, играло свою роль, но не главную. Источником вдохновения Бертрана была его вера. Он верил в то, что говорил и, как всякий истинный пророк или возомнивший себя таковым, стремился донести слово людям, невзирая на препятствия и опасности, а также пренебрегая сопутствующим ущербом, который мог нанести своим ближним.

Бертран был счастлив в это время и испытывал глубокую признательность Мушкиле, за то, что вернул его на прямой путь.

Мушкила восстановился после болезни, сразившей его ночью по прибытии в Нарбуно, но сильно изменился. Это уже не был тот горячий жеребец, резкий как… А может, попал в окружение, которое его признало и общалось с ним исключительно уважительно, потому ему не приходилось устраивать тарарам. Мушкила стал больше походить на обычную лошадь. Лишний раз не выделялся и стал задумчив и вальяжен. Будто состарился?

В какой-то из дней Бертран не обнаружил Мушкилу во дворе, но не придал этому значения. Санча теперь выезжала на Мушкиле, причём иногда просто так, ради самого Мушкилы. Чтобы не застаивался, не скучал и не болел. Но на второй день отсутствия коня Бертран спросил Зумара, на что получил совет помалкивать и не задавать вопросы, ответы на которые ему не нужны.

Отсутствие Мушкилы лишало доказательной базы проповеди Бертрана, хотя у него уже скопилось изрядное количество свидетелей. Подумав над этим, Бертран увидел в случившемся знак и решил, что веры должно быть достаточно.

Глупо было ожидать, что похождения Бертрана останутся незамеченными католической церковью. За несколько дней до выступления войска в поход, дом Санчи посетил сам архиепископ в сопровождении десятка своей гвардии. До этого дня их с Санчей встречи происходили во дворце архиепископа или, реже, в соборе Нарбуно. Собор был построен за городскими стенами из-за недостатка места, но уже сейчас было видно, что это ненадолго. Город рос, и вскоре собор войдёт в периметр новых городских стен. В любом случае, архиепископу достаточно было вызвать Санчу к себе, и он не стеснялся пользоваться своим преимуществом. Наивно было предполагать другое. Поэтому визит архиепископа Далмация вызвал нешуточный переполох в резиденции Санчи.

Архиепископ Далмаций отбросил политесы сходу:

— Неужели ради спасения графства Вы готовы отринуть веру? Выйти из сени католической церкви и стать врагом Святому Престолу?

— Что Вы такое говорите, Ваше Высокопреосвященство? — ошарашенно залепетала, не ожидавшая такого захода, Санча.

— А как ещё понимать распространение гнусной ереси, свившей гнездо в этом доме⁈

Санча открыла было рот, но резко захлопнула его. Она поняла.

— Я, кажется, поняла о чём Вы. Вернее, о ком. Есть в моей свите один монашек со странными идеями, но он безобидный, Ваше Высокопреосвященство! Он переводит Евангелия на окситан, и потому я покровительствую ему, — сделала попытку выгородить Бертрана Санча.

— Безобидный? Безобидный⁈ Может, и Вы разделяете его идеи? Вы верите, Санча, в отца нашего, сына и святого духа?

Вот последнее, что сейчас требовалось Санче, так это ссора с архиепископом. Она встала перед ним на колени, взяла его правую ладонь в свои ладони и стала декламировать символ веры на латинском:

— Крэдо ин Деум Патрэм омнипотэнтэм…

Далмаций сверлил взглядом коленопреклонённую Санчу, пока она подтверждала свою приверженность католической церкви.

— … крэдо ин Сприритум Санктум, санктам Эклезиам католикам, санкторум коммунионэм, ремиссионэм пэккаторум, карнис рузурэкционэм, витам аэтэрнам. Амэн.

Санча поцеловала руку архиепископу. Посмотрела на Далмация снизу вверх и встала с колен.

— Зумар, приведи Бертрана, — тихо приказала своему главе гвардии, присутствующему в комнате. Бертран высунул голову за дверь и о чём-то шёпотом распорядился.

Далмаций укоризненно покачал головой:

— В борьбе за мирское правителю не следует забывать о спасении души и кознях диавола, соблазняющих и сбивающих с истинного пути спасения души подданных.

Вошёл Бертран и поклонился.

— Он? — спросил Далмаций.

— Он и есть, Ваше Высокопреосвященство. Бертран, — ответила Санча.

— Веришь ли ты в отца, сына и святого духа? — сразу в лоб спросил архиепископ.

Бертран насупился и поначалу промолчал. Далмация он, конечно же, узнал. Бертран вздохнул, поднял глаза и ответил:

— Верую только в единого Бога, отца нашего!

— Так… А в единую святую католическую церковь?

— В каком же месте она святая, Ваше Высокопреосвященство? — дерзко ответил Бертран.

— Взять его! — приказал архиепископ двоим сопровождающим его то ли воинам, то ли монахам.

— Зумар! Обеспечь! — среагировала Санча. Зумар понятливо кивнул, первым выйдя из комнаты.

Когда Бертрана выводили через двор, то семеро васков, пришедших с Бертраном, встрепенулись и потянулись к оружию, но перед ними возник Зумар с товарищами.

— А ну стоять! — рявкнул Зумар и тихо добавил: — Приказ домины — не препятствовать!