Берлин. Рейхсканцелярия. Фюрербункер.

18 мая 1942 года. 09:00.

Под землёй, в бетонных лабиринтах фюрербункера, время текло иначе — вязко, тяжело, пропитанно запахом сырости, лекарств и постоянного гула вентиляционных систем. Здесь не было окон, не было солнца. Только тусклый электрический свет, отбрасывающий длинные тени на стены, и глухой гул бетонных перекрытий, приглушающий даже шаги. Воздух казался спёртым, почти осязаемым — смесь озона, йода, бензиновой гари, оставшейся на одежде адъютантов, и едкого запаха нервного пота. Каждый вдох здесь был напоминанием о том, что этот бункер стал не убежищем, а могилой для надежд.

Адольф Гитлер сидел за массивным дубовым столом, заваленным оперативными картами, шифровками и нераспечатанными пакетами из штабов групп армий. Его левая рука, та, что последние годы дрожала всё сильнее, лежала на подлокотнике кресла, пальцы судорожно сжимали зелёное сукно. Лицо фюрера было серым, под глазами залегли тени, словно он не спал уже несколько суток. Он смотрел в пустую стену перед собой, где висела огромная карта Восточного фронта. Синие стрелы немецких армий, которые ещё месяц назад уверенно тянулись к Волге и Кавказу, теперь были перечёркнуты красными — советскими — линиями, прорвавшими оборону под Харьковом. Прямо на карте, поверх стекла, лежала чёрная шифровка из Краматорска, последняя, полученная час назад.

На столе поверх остальных бумаг лежали донесения, подписанные фельдмаршалом фон Боком, с грифом «Совершенно секретно». Они были мятыми, с пятнами пота и чернильными правками, сделанными второпях. Адъютанты замерли у стен, боясь дышать. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель стоял навытяжку у края стола, его безупречный мундир казался ему саваном. Рядом с ним, чуть поодаль, застыл начальник штаба оперативного руководства Вермахта генерал Йодль — бледный, с вечно полузакрытыми глазами, за которыми скрывалась безнадёжность.

Гитлер молчал. Тишина длилась минуту, две, пять. Наконец он заговорил, и голос его был тих, почти шёпотом, но в этом шёпоте звенела такая ледяная злоба, что у Кейтеля похолодели колени.

— Харьков пал. Фланговый удар 1-й танковой армии Клейста, на который я возлагал все надежды весенне-летней кампании… провалился. Дивизии застряли в степи без топлива и снабжения, а советские танковые корпуса Юго-Западного фронта проломили оборону Паулюса и вошли в город. — Он медленно поднялся из кресла, опираясь на стол дрожащими руками. — Военная кампания сорок второго года… сорвана. Наступление на Кавказ и Волгу немыслимо, пока наши дивизии под Харьковом стоят без топлива и боеприпасов. Сорок второй год… год окончательной победы на Востоке… превращается в год позора.

Кейтель шагнул вперёд, осторожно, словно по минному полю:

— Мой фюрер… Генерал-полковник Клейст и фельдмаршал фон Бок докладывают: мы потеряли на Южном направлении более пятисот автоцистерн и шесть крупных баз горючего. Но это не были фронтовые прорывы Красной Армии. Наши дивизии вступали в бой в полной исправности, но… но они не могли двигаться. Топливо исчезало за сутки до начала наступления. Это работа мобильных диверсионных групп, использовавших миномёты с дальних дистанций и направленные мины. Русские не атаковали наши позиции, они атаковали наши артерии.

Гитлер медленно повернулся к Кейтелю. В его взгляде, в этом безумном, блуждающем взгляде, промелькнула искра узнавания.

— Школа Гридня, — выдохнул он. — Опять эти… эти призраки. Гиммлер докладывал мне о них ещё зимой, когда под Ленинградом сгорели наши склады с боеприпасами. А теперь — вся 1-я танковая армия стоит без горючего, как вкопанная!

В этот момент в кабинет бесшумно вошёл Генрих Гиммлер — в чёрном мундире, с бледным, безупречно выбритым лицом. Он держал в руках папку с грифом СД и выглядел так, словно только что вернулся из поездки на Восточный фронт. Гиммлер остановился у стола, щёлкнул каблуками и начал докладывать, стараясь говорить ровно:

— Мой фюрер, позвольте мне подтвердить. Это действительно «Школа Гридня». Мы наконец собрали достаточно трофейных документов и показаний пленных. Почерк тот же, что под Ленинградом и в Карелии. Мобильные группы на трофейных грузовиках, миномётные батареи, работающие по ночам с закрытых позиций, и обязательное отсечение преследования с помощью засад с минами-ловушками и пулемётами. Противник не вступает в бой, он просто выжигает нашу логистику ещё до того, как наши дивизии успевают завести моторы. Это не партизаны, мой фюрер. Это профессиональные войска, обученные по единой методике. И во главе их стоит человек, которого они называют Гридень.

Гитлер шагнул к Гиммлеру, нависая над ним:

— И где теперь этот Гридень? Где он⁈ Вы, рейхсфюрер, клялись мне, что ваша разведка перекроет все балки и овраги! Вы обещали мне уничтожить партизанские бригады за две недели! А вместо этого одна-единственная школа чекистов переломила весь ход кампании на Юге!

Гиммлер побледнел ещё больше, но взял себя в руки:

— Мой фюрер, мы не можем нанести авиаудары по каждому оврагу. Группы действуют малыми силами — по тридцать-сорок человек, не более. Они не держат оборону, они исчезают в степи, как вода в песке. Мы потеряли след Гридня после его появления под Полтавой. Но, по нашим данным, он всё ещё находится в тыловых районах, возможно, координирует действия бригад. Мы делаем всё возможное, чтобы найти и уничтожить его. Я уже отдал приказ создать специальную группу охотников из лучших специалистов СД и абвера. Они будут прочёсывать каждый квадратный километр.

Гитлер резко повернулся к карте. Его пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели.

— Всё возможное — недостаточно! — прорычал он. — Кейтель! Йодль! Я приказываю: сформировать специальный штаб по борьбе с диверсионными группами в тылу. Использовать все авиационные резервы. Прочёсывать каждый квадратный километр степи с воздуха. И… и если вы не найдёте этого Гридня, если он уйдёт живым, вы ответите за это. Все ответите. Мне нужна его голова. Я хочу видеть её на своём столе.

Кейтель и Йодль щёлкнули каблуками. Гиммлер молча склонил голову, скрывая за маской спокойствия холодный страх. Он знал, что найти Гридня в бескрайних степях Украины почти невозможно, но перечить фюреру в таком состоянии было равносильно самоубийству.

Гитлер опустился в кресло, устало прикрыв глаза. Он тихо, почти неслышно прошептал:

— Мы потеряли Харьков, а с ним — инициативу. Теперь русские будут давить нас всё лето. Всю войну…

В бункере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляторов и далёким гулом берлинского утра.

Украина. Лесистый овраг в 20 км юго-западнее Полтавы.

19 мая 1942 года. 10:00.

Два «Опеля» стояли в тени дубовой лесополосы, замаскированные свежими ветками. Солнце уже поднялось высоко, но в овраге царил полумрак — густая крона старых дубов и клёнов надёжно скрывала машины даже от воздушной разведки. Степная ночь, влажная и тёплая, медленно уступала место знойному майскому дню, но в тени ещё держалась прохлада.

На капоте одной из машин сидел капитан Семенов, чистя ствол своего автомата ППШ. Его движения были медленными, почти медитативными — он делал это не столько для дела, сколько чтобы успокоить нервы. Рядом, привалившись к колесу, дремал старшина Громов, ещё хранивший на лице следы бессонной ночи — диверсионная работа велась теперь почти ежедневно, и отдыхать приходилось урывками. За последние две недели они провели пять операций, уничтожили три автоколонны и одну перевалочную базу. Усталость копилась, но победы придавали сил.

Из кузова второго грузовика выпрыгнул старший лейтенант Кравцов с рацией в руке. Лицо его было озабоченным — последние дни он ловил странные сигналы в эфире, которые не мог идентифицировать.

— Товарищ капитан, шифровка из штаба. С грифом «Лично Гридню».

Семенов поднял брови. За три недели их бригада работала по единому плану, и ни разу не было отдельного пакета для их куратора. Он передал рацию Громову и поднялся.

В глубине оврага, под навесом из маскировочной сети, сидел за складным столиком Гридень — в форме старшего майора НКВД, с картой и несколькими листками бумаги. Да, его официально повысили в звании, причём дали звание НКВД, а не армейское, и по нему он равнялся генерал-майору РККА. Это было неожиданно, но Гридень отнёсся к этому спокойно — он знал, что звания в этом мире, особенно в НКВД, давались не за выслугу, а за результат. А результат у него был.

За его спиной стоял радист с трофейной немецкой рацией, настроенной на частоты Центра. Увидев приближающегося Семенова, Гридень поднял глаза. Взгляд его был усталым, но сосредоточенным — за последние сутки он почти не спал, планируя следующую операцию.

— Что там, Семён?

— Вам личная шифровка, товарищ Гридень. Из Центра.

Гридень взял листок, пробежал глазами по строкам. Лицо его осталось непроницаемым, но пальцы на секунду сжали край стола так, что побелели костяшки. Он перечитал текст дважды, затем медленно опустил бумагу.

— Ну что ж, — тихо сказал он. — Отзывают. Приказ — сегодня вечером вылететь в Москву. Личный доклад Верховному.

Семенов нахмурился. Он знал, что рано или поздно это случится, но всё равно почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Отзывают? Но почему? Ведь операция только-только вошла в колею. Немцы паникуют, мы бьём их по дорогам, и если дать нам ещё месяц, мы сможем полностью парализовать их снабжение на Южном фронте.

— Месяц нам не дадут, капитан, — перебил Гридень, убирая шифровку в карман. — Приказ есть приказ. Москва считает, что мы сделали своё дело. Теперь тактика отработана, командиры знают, что делать. Моя задача — отчитаться лично. — Он помолчал, потом поднялся и положил руку на плечо Семенова. — Вы справитесь, Семён. Ты, Кравцов, Громов — вы теперь сами. Методика простая: работаем по базам и колоннам, никуда не лезем с налётами, уходим после двух минут огня. И главное — маскировка. Немцы скоро поднимут в воздух всё, что могут. Но им нечем будет нас поджигать.

Семенов кивнул, хотя на душе было тяжело. Гридень был для них чем-то вроде пророка — он словно видел войну на год вперёд, предугадывал каждый шаг противника. Без него отряд терял не просто командира, а ту уверенность, что они делают всё правильно.

— Вы вернётесь? — спросил капитан.

Гридень на секунду задумался, глядя на майское солнце, пробивающееся сквозь листву. Он знал, что не вернётся — по крайней мере, не в этом мире. Его путь лежал обратно, в его собственное время, где его уже никто не ждал. Но говорить об этом Семенову было нельзя.

— Не знаю, Семён. Война — она непредсказуема.

Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент у радиста снова зажужжала рация. Тот принял новую шифровку, расшифровал и с удивлением поднял глаза.

— Товарищ Гридень! Вторая шифровка из Центра! Срочная!

Гридень взял листок, пробежал глазами. На этот раз его лицо чуть расслабилось — уголки губ дрогнули в едва заметной усмешке. Он перечитал текст ещё раз, затем сложил бумагу и спрятал во внутренний карман рядом с первой.

— Ну надо же, — произнёс он. — Приказ об отзыве… отменён. Верховный лично изменил решение. Мне предписано остаться на месте и продолжать координацию бригад на Южном фронте. Создаётся оперативная группа «Степной ветер» — я назначаюсь её руководителем.

Семенов выдохнул с облегчением, даже не пытаясь скрыть улыбку.

— Значит, вы остаётесь?

— Остаюсь, Семён. — Гридень сложил обе шифровки и спрятал их во внутренний карман. — В Москве, видимо, поняли, что игра ещё не закончена. Немцы, несмотря на потерю Харькова, попытаются восстановить фронт. Им нужно подвезти горючее, перегруппироваться. Мы не дадим им этого сделать. Наша задача — не дать им перевести дух.

Он повернулся к Громову, который уже поднялся и стоял неподалёку:

— Старшина! Объявить личному составу: режим работы прежний, без изменений. Завтра ночью — новый выход. Цель — перевалочная база в районе Лозовой. Четыре миномёта, две группы прикрытия. Всё по отработанной схеме.

Громов козырнул и направился к машинам, чтобы собрать бойцов. Гридень проводил его взглядом, затем снова повернулся к Семенову. В его глазах мелькнула тень беспокойства, которую капитан заметил, но не подал виду.

— Семён, — тихо сказал Гридень, — за последние дни я несколько раз замечал странные тени на склонах балок. Возможно, мне кажется, но… проверь, не ведётся ли за нами наружное наблюдение. Если немцы вышли на наш след, нам придётся срочно менять позиции.

Семенов насторожился:

— Вы думаете, нас засекли?

— Не знаю. — Гридень покачал головой. — Но лучше перестраховаться. Поставь часовых в двух километрах по периметру. И проследи, чтобы никто не подходил к оврагу без нашего ведома.

Семенов кивнул и отправился выполнять приказ. Гридень остался один, глядя в небо, где медленно плыли облака. Он чувствовал, что его время в этом мире подходит к концу. Портал, через который он попал сюда, манил его, словно невидимая нить. Скоро он должен будет вернуться. Но сначала — довершить начатое.

Москва. Кремль. Кабинет Верховного Главнокомандующего.

20 мая 1942 года. 16:00.

Кабинет Сталина был просторным, но без излишеств — длинный стол заседаний, покрытый зелёным сукном, высокие дубовые стулья, карты на стенах, портреты полководцев прошлого. Свет падал сквозь высокие окна, выходящие на Соборную площадь, и отражался от лакированной поверхности стола. В воздухе витал лёгкий запах табака и старого дерева.

Иосиф Сталин медленно ходил вдоль стола, держа в руках трубку — ещё не зажжённую, он вертел её в пальцах, обдумывая слова. На столе лежала карта Юго-Западного фронта, где красные стрелы советского наступления уже не перечёркивались синими немецкими клиньями, а уверенно уходили дальше на запад — к Днепру, к Полтаве, к границам, потерянным в сорок первом. Успехи на фронте были очевидны, но Сталин знал, что расслабляться рано.

По левую руку от стола стоял Лаврентий Берия — в сером френче, бесшумный, с взглядом, который не выдавал никаких эмоций. Рядом с ним — Павел Судоплатов, в форме полковника, держа в руках оперативную папку. Напротив, у карты, застыли начальник Генерального штаба маршал Шапошников и член Ставки генерал Василевский. Все ждали, когда Верховный начнёт разговор.

— Значит, Харьков наш, — негромко произнёс Сталин, остановившись и прикуривая трубку от старой зажигалки. — Тимошенко выполнил задачу.

— Так точно, товарищ Сталин, — отозвался Шапошников. — Шестая армия Паулюса отброшена на запад, потеряно до сорока тысяч пленных и сотни танков. 1-я танковая армия Клейста разгромлена в тактическом смысле — она стоит без горючего и топлива, большая часть автоцистерн и баз снабжения уничтожена. И это ещё до нашего основного удара.

Сталин выпустил струю дыма, прищурившись, и перевёл взгляд на Берию.

— Лаврентий, мне докладывали о роли твоих людей в этом успехе. Расскажи подробнее.

Берия чуть наклонил голову, делая шаг вперёд:

— Иосиф Виссарионович, двадцать пять мобильных спецбригад НКВД, действующих по методике товарища Гридня, за десять дней до наступления Тимошенко полностью лишили топлива немецкую танковую армию. Они уничтожили шесть крупных баз горючего в тылу противника, а также систематически атаковали автоколонны с топливом на марше. В результате Клейст не смог поднять свои дивизии в контрнаступление, а его фланговый удар, который должен был срезать Барвенковский выступ, просто не состоялся. Наша пехота и танковые корпуса вошли в чистый прорыв.

Сталин медленно кивнул. Он прошёлся по ковру и остановился у карты, глядя на широкую красную стрелу, уходящую к Днепру.

— Асимметричная тактика товарища Гридня сэкономила нам сотни тысяч жизней и, по сути, переломила весь ход кампании сорок второго года, — тихо констатировал Верховный. — Мы не просто отстояли Юг, мы забрали у немцев стратегическую инициативу. Теперь они будут отступать, а мы — наступать.

Он повернулся к Берии и Судоплатову, и в его глазах мелькнула искра интереса:

— Что с самим Гриднем? Я приказал отозвать его для доклада. Почему он до сих пор не в Москве?

Берия слегка кашлянул, давая понять, что его доклад будет неожиданным:

— Иосиф Виссарионович, мы отправили шифровку с приказом об отзыве. Но через полчаса поступило новое донесение, которое заставило нас пересмотреть решение. Немецкая разведка активизировалась в нашем тылу — по всей видимости, они получили информацию о Гридне и начали масштабную операцию по поиску его штаба. Если бы он вылетел в Москву, маршрут могли перехватить. Кроме того, на фронте назревает новый удар немцев — они пытаются перебросить резервы с других участков фронта. Гридень остаётся единственным специалистом, способным дезорганизовать их логистику на этом направлении. Мы решили, что он нужнее там, на месте.

Сталин задумался, помешивая трубкой. Он прошёлся ещё раз вдоль стола, затем остановился и посмотрел на Судоплатова:

— Павел Анатольевич, а что вы думаете о самом Гридне? Вы работали с ним. Насколько он надёжен?

Судоплатов выпрямился, чувствуя на себе пристальный взгляд Верховного:

— Товарищ Сталин, Гридень — исключительно талантливый тактик. Его методика не имеет аналогов в РККА. Он предан делу, работает без устали и не требует к себе особого внимания. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — он слишком загадочен. Мы до сих пор не знаем его настоящего имени, его прошлого. Документы, которые он предъявил принадлежат погибшему командиру. Это установлено точно, также он не жил в СССР, но его русский язык родной, правда немного необычный. Он по-прежнему остаётся человеком загадкой, без прошлого.

Сталин нахмурился, но в его глазах промелькнула не столько тревога, сколько любопытство:

— Значит, он человек без прошлого. Это интересно. Но если он работает на нас и приносит победы, пусть остаётся там, где нужен. — Он посмотрел на Берию. — Однако, Лаврентий, я хочу, чтобы за ним установили негласное наблюдение. Пусть он и дальше командует своими бригадами, но вы должны знать каждый его шаг. Кто он, откуда, куда исчезает по ночам. Мне нужна полная картина.

Берия кивнул, и в его глазах мелькнула холодная усмешка:

— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович. Я уже отдал распоряжение приставить к нему человека. Он будет работать под видом радиста, входящего в группу обеспечения. Никто не узнает о его истинной роли.

Сталин вернулся к карте, провёл пальцем по линии Днепра:

— Делайте. А теперь — обсудим ближайшие планы наступления. Генерал Василевский, докладывайте.

Совещание продолжилось, но Судоплатов на мгновение задержал взгляд на Берии. Он знал, что «негласное наблюдение» — это не просто слежка. Это контроль. И если Гридень сделает что-то не так, его судьба будет решена быстро и без лишнего шума.

Украина. Окрестности Полтавы. Тот же овраг.

20 мая 1942 года. 23:30.

Ночь опустилась на степь, влажная и тёплая. В овраге, где стояли замаскированные «Опели», горел один костёр, прикрытый от воздушного наблюдения маскировочной сетью. Гридень сидел у огня, изучая карту, на которой новыми красными кругами были отмечены цели для следующей ночи. Он чувствовал себя уверенно — операция шла по плану, отряды работали слаженно, и результаты были впечатляющими. Но где-то в глубине души его грызла тревога.

К нему подошёл Семенов, присел на корточки. В руках он держал планшет с разведданными.

— Товарищ Гридень, разведка донесла: немцы начали выдвигать автоколонны из Днепропетровска на восток. Похоже, пытаются перебросить горючее для остатков 1-й армии. Колонна большая — не менее тридцати грузовиков, прикрытие — два броневика и мотоциклетный взвод.

Гридень поднял глаза. В свете костра его лицо казалось вырезанным из камня — спокойное, сосредоточенное. Но Семенов заметил, как он на мгновение задержал взгляд на тени, мелькнувшей на склоне оврага. Он уже несколько дней чувствовал, что за ними следят, но не мог понять — кто. Немцы? Или свои?

— Значит, они ещё не поняли, что проиграли, — тихо ответил Гридень. — Тем лучше. Мы встретим их на марше. Завтра в три часа ночи — выдвижение. Две группы: первая ударит по голове колонны, вторая — по хвосту. Без шума, без задержек. И главное — ни одного грузовика с топливом не должно дойти до Краматорска.

Семенов кивнул, записывая приказ в планшет.

— Будет сделано.

— И ещё, Семён, — Гридень понизил голос, почти до шёпота, — я хочу, чтобы ты проверил одного человека. Новый радист, которого нам прислали из штаба. Он появился два дня назад. Что ты о нём знаешь?

Семенов нахмурился:

— Обычный радист, товарищ Гридень. Молодой, исполнительный, работает без нареканий. А что?

— Ничего, — покачал головой Гридень. — Просто мне показалось, что он слишком внимательно смотрит на меня. И он слишком часто выходит на связь с Центром, даже когда нет шифровок. Присмотри за ним. Но осторожно.

Семенов понял намёк. Он был опытным офицером НКВД и знал, что такое «негласное наблюдение». Выходит, за Гриднем следят свои. Но зачем? Неужели Москва не доверяет человеку, который принёс им победу?

— Понял, товарищ Гридень. Я присмотрю.

Гридень кивнул и снова перевёл взгляд на карту. Он знал, что времени у него осталось немного. Портал, через который он попал в этот мир, ждал его. Он чувствовал это — странное, тянущее ощущение в груди, словно кто-то звал его обратно. Через несколько дней он уйдёт. Но сначала нужно довершить начатое.

Он допил чай и тихо сказал:

— Весна сорок второго года только начинается, Семён. И мы сделаем так, чтобы она стала их последней весной на нашей земле.

Семенов молча кивнул. Он не знал, что Гридень говорит не только о немцах.

Лондон. Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра.

23 мая 1942 года. 11:00.

В кабинете Уинстона Черчилля пахло сигарами и старым деревом. Премьер-министр, в неизменном пиджаке поверх полосатой рубашки, сидел в кресле с массивными подлокотниками и изучал свежие сводки из Москвы. Рядом стоял сэр Стюарт Мензис — начальник МИ-6, высокий, сухой, в безупречном костюме.

Черчилль отложил сигару, вздохнул и провёл ладонью по лысеющей голове.

— Стюарт, вы понимаете, что происходит? — сказал он, и голос его звучал с плохо скрываемой тревогой. — Сталин не просто выстоял под Харьковом. Он разгромил группу армий «Юг»! Если Красная Армия пойдёт такими темпами дальше, к сорок третьему году русские танки будут стоять на Рейне, а мы всё ещё будем торговаться за второстепенные плацдармы в Африке и Италии.

Мензис подошёл к столу и положил перед премьером толстую папку с грифом «Ультра»:

— Наши аналитики из Блетчли-парка подтверждают: немцы сломлены не численностью, а асимметричной тактикой советских спецвойск. Мы перехватили несколько немецких шифровок, где говорится о «Школе Гридня» — это не партизаны, это профессиональные диверсионные бригады НКВД, использующие миномёты, управляемые мины и отход по балкам. Они уничтожили логистику Клейста, оставив Джерри без топлива и боеприпасов, и это решило исход битвы. Красная Армия перехватила инициативу.

Черчилль нахмурился, взял сигару, но не зажёг — просто подержал её в руке, словно ища опору.

— Значит, русские освоили методы, которые мы считали невозможными? И теперь они будут наступать по всему фронту? — Он поднялся и подошёл к окну, глядя на серый лондонский дождь. — Мы не можем сидеть сложа руки. Если мы не откроем Второй фронт в сорок третьем году, мы опоздаем к разделу Европы. Сталин будет диктовать условия, а мы останемся с пустыми руками.

Мензис кивнул:

— Я уже подготовил меморандум для президента Рузвельта. Нам нужно срочно форсировать подготовку к операции «Оверлорд». И, возможно, активизировать наши спецслужбы — у русских есть «Школа Гридня», а у нас? Нам нужно догонять.

Черчилль резко повернулся:

— Да, догонять. И, Стюарт, я хочу знать всё об этом Гридне. Раздобудьте нам информацию — через Стокгольм, через Анкару, через кого угодно. Если Сталин нанял такого человека, мы должны понять, как он мыслит. Возможно, нам пригодятся его методы… или он сам.

Мензис записал распоряжение в блокнот, но в его глазах мелькнула тень сомнения — найти человека, которого не существует в официальных документах, было почти невозможно.

Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет.

24 мая 1942 года. 14:00.

Президент Франклин Делано Рузвельт сидел в инвалидном кресле у камина, в котором горел огонь — несмотря на позднюю весну, вечера в Вашингтоне были прохладными. Напротив него стоял начальник УСС генерал Уильям Донован, держа в руках донесения из Лондона и Москвы.

— Генерал, я прочитал вашу аналитику по Харькову, — медленно произнес Рузвельт, поправляя очки. — Если я правильно понимаю, советские войска нанесли немцам поражение, сопоставимое по значимости с битвой за Москву?

— Совершенно верно, господин президент, — ответил Донован. — Причём ключевую роль сыграли не армии, а диверсионные группы НКВД. Они перерезали линии снабжения Клейста, и вермахт оказался неспособен к контрудару. Наши военные атташе в Москве сообщают, что советское командование внедряет новые тактики — мобильные отряды, удары по тылам, использование трофейной техники и минирования. Это революция в тактике малой войны.

Рузвельт задумчиво погладил подлокотник кресла.

— Значит, Сталин нашёл способ бить немцев там, где они слабы. И это меняет все наши планы. Мы планировали высадку в Северной Африке и на Сицилии, но если русские продолжат темп, к началу сорок третьего они выйдут к границам Польши. Мы должны быть готовы к этому. Ускоряйте подготовку к высадке во Франции, генерал. Я обсужу это с Черчиллем.

Донован кивнул, но добавил:

— Есть и ещё один аспект, господин президент. Советы используют методы, которые мы считали футуристическими. Аналитики УСС предполагают, что у них есть не только талантливый тактик, но и доступ к опережающим разработкам. Мы не можем отставать. Нам нужно создать собственный центр по подготовке диверсантов, работающих по таким же принципам.

Рузвельт повернулся к камину, глядя на танцующее пламя.

— Создайте, генерал. И, — он сделал паузу, — постарайтесь найти способ связаться с этим Гриднем. Если он так важен для Сталина, возможно, для нас он ещё важнее.

Донован записал распоряжение, хотя в глубине души понимал, что найти человека, который даже в советских документах числится как «призрак», будет почти невозможно.

Украина. Лесистый овраг в 20 км юго-западнее Полтавы.

25 мая 1942 года. 22:00.

Ночь снова опустилась на степь, и в овраге снова горел костёр, прикрытый сеткой. Гридень сидел у огня один — Семенов ушёл проверять посты, Громов готовил бойцов к выходу. Вокруг было тихо, лишь потрескивали сухие ветки в костре, да где-то вдалеке ухал филин.

Гридень смотрел в огонь, перебирая в памяти события последних месяцев. Он изменил историю этого мира. Он остановил Харьковский котёл, спас сотни тысяч жизней, создал элитные войска из простых партизан. Но теперь его время здесь подходило к концу. Он чувствовал, что портал, через который он попал сюда, открывается снова. Это было странное ощущение — словно невидимая рука тянула его обратно, в его собственный мир.

Он знал, что за ним следят. Тот новый радист — лейтенант Ковальчук — был слишком внимателен, слишком старателен. Гридень не сомневался, что это агент НКВД, приставленный к нему для наблюдения. Москва не доверяла ему, и это было понятно — человек без прошлого, появившийся из ниоткуда, с тактикой, опережающей время. Они должны были следить за ним.

Но это не имело значения. Через несколько дней он уйдёт. И тогда они будут ломать голову, куда исчез их таинственный куратор.

Гридень поднял глаза к звёздному небу, проступающему сквозь кроны дубов. Где-то там, за горизонтом, горели огни Берлина и Вашингтона, решались судьбы континентов. Но здесь, в этой маленькой балке, вершилась своя война — война логистики, расчёта и точных ударов.

Он глянул на тёмное небо и тихо сказал, обращаясь к темноте:

— Скоро, Гридень. Скоро ты вернёшься домой. Но сначала — ещё один удар. Последний.

В кустах неподалёку бесшумно мелькнула тень. Кто-то наблюдал за ним. Гридень усмехнулся — пусть смотрят. Он всё равно уйдёт, когда придёт время. А пока — надо довершить начатое.

Он встал, отряхнулся и направился к машинам, где его ждали Семенов, Громов, Кравцов и тридцать бойцов, готовых идти в ночь, чтобы бить врага там, где тот слаб. Весна сорок второго года только начиналась. И Гридень знал: его последний удар будет самым точным.