Лишь краем глаза я застал ныне навсегда утекшую Русь, вернее, слабое отражение ее, мерклый образ, скорбную картину, неясный отпечаток былой поморской жизни, который и называем нынче русским миром. Но главное, что крепит и греет мою душу, – не нажиток в кладовых и не прибыток в сундуках, а «всего лишь» невидимый, таинственный глоток воздуха, того духовного очарования, неизьяснимого словами, которого хватило мне на всю литературную жизнь, чтобы вылепливать из неощутимого материала видимый (свой) образ родины. Может, он и не такой вовсе, а почудился, как сказочное мечтание; для кого-то он является при лунном свете иным, более приземленным, лишенным детского очарования: увы, каждый прозябает в тех воздушных мирах, в которых плавает, и он, мой земляк, будет прав, когда, невольно раздражаясь, будет читать мои придумки, сопровождая своими переживаниями… Но в том-то и задача литератора, чтобы пробудить в любопытной натуре, хоть на время, свои, а не заимствованные видения, насладиться своей встречей с минувшей родиной, испытать внезапный ожог души, от которого захочется возрыдать…
Какой характер надо было иметь нашим предкам, чтобы ради удачного промысла идти на самые невероятные невзгоды и даже на смерть, ведь не из-за честолюбивых устремлений, военных побед, чинов и наград пролить чужую кровь, не из-за высоких идеалов и даже не во имя Христа, не спасая невинного, не ища благодати своему племени, но лишь из-за куска хлеба насущного, чтобы не заморить голодом детишек своих, а, значит, продлить жизнь своему роду и всему племени. Вот как высоко, к самому райскому престолу возносится обыкновенная плотяная житенная горбушка. «Каравай на стол, так и стол – престол». Честь каравая необыкновенно (заслуженно) высока. Вот и в главной православной молитве с первых слов ее как бы поется хвала хлебу: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Ни чести, ни денег, ни славы просим у Господа, а хлебенной краюхи… Потому мечта о богатом промысле превозмогала обычный человеческий страх.
Нам трудно представить, что такое полярная ночь на Матке, когда за стенами крохотной разволочной избушки дует ураганный ветер – «новоземельская бора» (ветер сорок – пятьдесят метров в секунду), готовая скинуть хижину в океан, на воле мороз под сорок, потом две недели пурга, вылезать приходится через дыру в кровле, четыре месяца ночь с редкими пролысинами лунного света, за слюдяным оконцем, обдирая когтями бревенчатую стену, снимая с петель сиротскую дверь, лезет к хозяевам белый медведь (ошкуй), мечтая закусить горячей человечинкой, а у ближних ледников, ожидая, когда спугнут охотники ошкуя, дежурят двенадцать сестер-цинготниц, уже готовых впорхнуть в зимовье, в объятия помора, и отправить христовенького на тот свет к царю Ироду… А на берег из океана лезут стамухи, выстраивая диковинные дворцы, вздымаются с ужасным грохотом торосы, вторя вьюге, и остатки тепла выносит ветер-полуночник из зимовья. Ужасная стужа, и последняя истопка от выкинутых на берег останков кораблей уже давно пущена на дрова предыдущими зверовщиками: и вот сырые топляки приходится волочить за десяток верст, чтобы артельщики от холода окончательно не протянули ноги.
Матка – это арктическая пустыня на прежних землях русского рая, это сотни гористых островов, покрытых вечным льдом с множеством ущелий, откуда весною выползают клубы теплого ядовитого пара и неясные таинственные тени пещерных жителей, которые уводят чужих людей под ледники навсегда; это крутые скалистые берега охряного цвета, черные сланцы, по наволокам тощая тундра и скудный мох с ярко цветущими желтыми маками. Это свинцовое море смоляного цвета. Но на солнце Матка преображается, изгоняет из себя мрак, чуженину, накидывает на плечи райское платье, чтобы явить потаенную прежнюю красоту, ледники укрываются багровыми паволоками, а небо расцвечивают сполохи густой зелени и морошковой желтизны.
Это родина жителей Арктиды. И здесь раскрываются их характеры в бесстрашном сражении с Ледяным океаном.
Филат Вожевольнов родом из деревни Ерковщины Шуйского погоста. В обывательской книге города Онеги указан возраст – тридцать семь лет, у него жена и дочери Устинья девяти лет и Фёкла пяти лет. Филат родился в 1748 году, основное занятие – шкиперское дело. Ходил кормщиком на Грумант и Матку на судах онежского купца Ивана Михайловича Дьякова.
5 июня 1778 года онежские промышленники заключили с кормщиком Вожевольным договор, по которому Филат обязался провести судно «Десогласие» на Грумант на условиях купцов, которые были прописаны в старинном поморском уставе. Вожевольнов давал слово подготовить лодью к пути, изладить все, к чему потребуются руки артельщиков, собрать и погрузить необходимые на зимовку пожитки и харч, поддерживать в плавании дисциплину на судне, беречь команду от несчастливых случаев, в становье организовать промысел «животных водяных с салом и горных с кожами и пушных зверей», невзирая на время суток и праздники. По уговору с торговцами артель должна была охотиться до той поры, «пока оное судно не будет заполнено промыслами и салом, и только тогда можно будет следовать обратно». То есть время зимовки не оговаривалось, возвращение в Архангельск зависело от промысловой удачи, навыков поморян и деловой хватки Вожевольного. А судя по фамилии, Филату была свойственна не только дерзость в поступках, но и склонность к риску: он был из породы тех людей-самовольщиков, живущих по своим желаниям: «Что хочу – то и ворочу». Кормщик Вожевольный, по буйности, авантюрности натуры, по хватке и самолюбию был далеко известен по берегам Ледовитого океана: заключать с ним договоры и сделки было опасно, рисково, могло кончиться большими проторями, но, с другой стороны, Филат обладал талантами мореходца, хорошо знал характер Ледяного океана, поморскую лоцию, ветры, течения и все коварные ухищрения скифских морей, был смекалист, в передрягах не праздновал труса, но порою любил обильно выпить, за вином легко сходился с нужными людьми. По всем раскладам это был настоящий мореходец, и без работы он не сидел. «Была бы шея, а хомут найдется».
Промышленники оставались на Груманте до сентября 1779 года. К тому времени «хлебные припасы у нас от употребления нашего стали весьма знатно уменьшаться, и на продовольствие наше к наступающей зиме самое малое количество оставалось».
Выручил случай: в сентябре к острову прибыло судно крестьянина Шушерецкой волости Ивана Климова, который оставил на зимовке свою артель и вывез в Финмарк большую часть артели Филата Вожевольнова. По окончании промысла судно с артелью должно было следовать в Архангельск, где вся добыча и имущество передавались купцам Дьякову и Каширину. Так должно было быть по договору. Но судно, вышедшее из Онеги в июне 1778 года, до Груманта не дошло. Как говорят, «с глаз долой, из сердца вон».
Филат еще на пути на промысел забыл о договоре с купцами и, не дойдя до Груманта, повернул парусник к острову Медвежий, где и высадил четырнадцать промышленников в зимовье, оставил им бревенчатый сруб для новой избы и две трети хлебных припасов, а сам с шестью моряками отправился в «дацкие земли», обещая вернуться за покрутом и вывести промысел весною 1779 года. Но Вожевольнов так и не прибыл весною на остров Медвежий за артельными, а шибко загулял. Видно, с кормщиком частенько случалось подобное. Он зазимовал в местечке Амарфисте у тамошнего кукмана Петера Христиана Бука и, продавая ему хлебные запасы с судна, такелаж и прочее имущество, вырученные деньги пустил на пропой вместе с командою. И, как доносили в Онегу свидетели, «Вожевольнов находится завсегда в безпрестанном пьянстве, и между собою артельщики дерутся ежедневно».
Филат заключил с Петером Буком соглашение о совместном промысле. В мае 1779 года судно «Морж» под началом Вожевольнова вышло из Хаммерфеста на Шпицберген. В команду Бука был взят сын его Эдвард и еще четыре норвежца. Дойти до Груманта не удалось, угодили в тяжелые льды у острова Медвежий. Пришлось повернуть обратно в Норвегию.
По традиции поморов, поход на промысел не обходился без отвального: от того, как провожал хозяин в путину, насколько обильным был стол, зависела будущая зверобойка.
В письме к купцу Ермолину, управляющему кампанией, Филат укоряет, что Ермолин плохо проводил мужиков, они серчают, в обиде на управляющего кампанией Власа Ермолина… Как-то так получилось, что Ермолин собирал артель на Матку, и тут оказался под рукою Филат Вожевольнов и был взят подкормщиком…
Вышедшее на Матку судно попало в шторм и остановилось под Пулонгой. Ветер был настолько силен, что якоря не держали парусник, проломило палубу, вода стала заливать трюмы. Капитан Воронин намеревался идти на Соловецкие острова для ремонта, но команда воспротивилась. Потом решили идти в Колу, но против выступила артель, которую возмутило единоначальное решение Воронина: «Капитан повелевает нами, как мальчишками, так поступать может только бессовестный человек!» И отстранили его от командования.
По словам Вожевольнова, путь на Матку был сложный: «один стоит на руле, а другой держит в руках компас и фонарь со свечой… Так-то поморы ходят в море». Только благодаря счастливому стечению обстоятельств 16 августа удалось добраться до становища «Вальково» на Новой Земле: «Велика милость Божия до нас, грешных, что мы пришли благополучно».
Поверенный компании Петр Захаров отмечал в донесении, что осенью 1808 года в Нехватовой губе были поставлены два невода, в которые попало сто одиннадцать белух и один морж. К концу сезона 1808/09 года было добыто четурнадцать картелок гольца, сорок пять картелок и одна масленка сала, тридцать девять песцов белых и черных, семь белых медведей, двадцать шесть морских зайцев, шкур и моржовой кости.
По возвращении с промысла в сентябре 1810 года судно попало в шторм, пострадал большой парус. Главными на судне были кормщик Спирин и подкормщик Филат Вожевольнов…. Терпели беды мужики, но ведь не сгинули в океане…
Конечно, всякого сорта люди занимались морем: попадались и хваты, выжиги, готовые залучить деньгу на беде ближнего своего, и поморы толковые, с Христом в груди, блюдущие старые заветы, и безответные трудяги, что покорно тащат свой промысловый воз, сколько ни нагрузят на покрутчика; много и тех, кто готов положить жизнь ради ближнего своего; бывальцы и умельцы, расторопные, и леноватые, кто не потянется с ложкой лишний раз щей почерпнуть, хотя блюдо под самым носом; ходоки храбрые и трусоватые, бестолковые и у кого ума палата; но чаще нанимались в покрут безземельные казачата, люди бедовые, которые если чего и боялись на свете, то прятали внутри, не выдавая слабости. За такими людьми охотнее шли в океан: быть может излишне шебутной, отчаюга и вертопрах, отчаянный человек, но с царем в голове, за которым Бог пасет. Вот почему Филата терпели, за ним бегали, чтобы нанять на промыслы, несмотря на все его «бутотенье» и взбалмошность, сполошливость характера, когда не знаешь, чего от него ждать в следующую минуту. Подобные не преминут сказать про себя: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское». Да всех-то «людишек» по сортам и не перешерстить сразу, ибо характеров в Поморье, что деревьев в лесу, когда каждая елина в свой угол смотрит, чтобы опосля сподручнее повалиться во мшары и со временем истлеть. Но на промысле, в артели, поморы удивительно едины и в трудную минуту стоят друг за друга, рискуя своей головою.
В подтверждение мысли приведу архивную находку мезенского краеведа Николая Окладникова: «Сообщение титулярного советника Ивана Толстого о гибели двух мезенских судов осенью 1795 года». На ладье «Святой Алексий – человек Божий» купца Ивана Попова было девять мезенских мещан, а на коче купца Ружникова тоже девять жителей с Мезени реки. За лето отловились удачно, к началу октября на борт коча Ружникова было взято «тридцать два с половиною зверя моржов, три хребта, два ошкуя, сала двадцать две бочки, тинков моржовых сорок пять». На судно Попова загрузили «восемнадцать зверей моржей, сала моржового тридцать бочек, моржовины шестнадцать зверей». Уже приготовились к отплытию в Мезень, да задержались из-за противного ветра. А третьего октября подул спутний северный ветер, нагонявший большую волну. Но ждать уже было нельзя, близилась суровая зима, начались заморозки. Потому, несмотря на сильный ветер, промышленники ринулись к дому. Рискуя, уповая на Господа, шли днем и ночью… В пути, как сообщалось в рапорте, сильным ветром те суда разбило». С лодьи Попова погибли семь покрутчиков – мезенские мещане: Яким Кузиков, Иван Олупкин, Иван Личутин, Андрей Фокин; крестьяне Дмитрий Бачев из села Юромы, Маркел Шевкалов и Андрей Емельянов из Пинежской округи.
Все зверобои опытные, много хаживали на Грумант и Матку, попадали во всякие переделки, которые на каждом шагу ловят помора: трудно каждый раз предугадать, чем закончатся они. Если ждать погоды на берегу, на носу долгая зима, бесхлебье, к зимовке не готовы, дров нет, живо обратает цинга, хоть заранее теши гробы. А спешно вскакивать на судно и мчать, заломив голову, – тоже бабушка надвое сказала; поспешишь – людей насмешишь: по осеням ветры балуют наперебой, на одном часу сменят румбы от полуночника, до побережника, а на коче, когда ветер бьет в зубы, срочно заползай в ближайшую губу или виску и лови погоду. Если бы цыганка-сербиянка была возле, да раскинув карты, расспросила у Господа, как ловчее править путь, и насулила бы морякам счастия… Но нет такой гадалки под боком… И вот вся тяжесть скорого решения за судьбу артели ложится жерновом на плечи кормщика: на судне он за самого Господа, и никто не смеет ему перечить… Только опыт и характер у него в советчиках…
А беда и счастливая удача на Матке издревле рядом ходят. Много гибло поморов на Новой Земле, в Скифском океане и на скалистых берегах. В море караулит рак-великан величиною с груманланскую гору, страшен видом, воистину исчадие адово, гроза всех плывущих по океану, со скрежетом пилит клешнями ледяные стамухи, а на островах стережет помора Старуха-Цинга, и не хватит никакого таланта литератора, чтобы описать скорбные минуты погибающего помора в объятиях девок-цинготниц. Труден хлеб мезенского водоходца, и, пожалуй, не сыщется на берегах моря Студеного тот страдник, кто бы позавидовал зверобою и восхитился бы его судьбою.
Но, с другой стороны, старый мезенец может поплакаться тебе в жилетку, дескать, столько страдал в океане, был в относе морском, замерзал и не однажды погибал на путях, случайно обманывая старуху с косою, но вот наступили крайние годы, и так тянет в море, невыносимо хочется сплавать на острова, где прошла жизнь, и до слез жаль, что невозможно ее повторить…
Хоть ненцы и не ходоки по водам, первые самоеды появились на Матке лишь во второй половине XIX века, но что-то древнее тлеет в груди, что позволяет распутывать загадки природы. Иль остроголовый бог «Нума» правит дорогу, иль «тадебции» не дают заблудиться и пропасть задарма. Жили ненцы в горах Алтая, пасли овец, оттуда прогнал какой-то неведомый воинственный народ, самоеды спустились к океану, сменили бараньи тулупчики на совики из шкур и стали пасти оленей. И за тысячу лет, что жили возле Матки, ничто в их нравах не переменилось; так и не собрались заглянуть в гранитные пещеры Новой Земли, своими небыличками пугая себя и соседние народы о таинственных «шарашутах», людях с железными зубами и железными носами, уводящих пришлых чужаков в свои таинственные подземелья. Такое впечатление, что самоеды сами сочиняли ужасные побасенки, чтобы отпугнуть свое племя от океанических островов, где ничто не светит сухопутным самоедам. Но ведь в их небылицах о теплых туманах, что выплывают из каменных расщелин в виде людских теней, есть какая-то остерегающая загадка, дескать, берегитесь островов, в них таится невидомая сила, тот самый ядовитый туман, что покидает таинственные пещеры, чтобы увлечь за собою новые жертвы. Не потому ли считалось у мезенцев промышлять на Матке страшнее, чем на Груманте?
В 1790 году на Новой Земле погибли тридцать четыре мезенских мещанина, из них шестнадцать поморцев в Архангельской губе на скалистом неизвестном острове, а еще восемнадцать – в южном углу Матки. Так и осталось загадкою, отчего и как скончались. Иль потерпели крушение под Вайгачом, и, утопив харчи и оружие, скончались от голода, ибо такую артель сложно прокормить. Или, найдя становье, решили зазимовать, и тут забрала несчастных цинга?
Известный полярник Пахтусов, побывавший в Архангельской губе, ничего не проясняет в своих записках об ужасной трагедии, но назвал каменную «вараку» «островом Михаила Личутина» и занес под этим именем на географическую карту. Это уступистая каменная земля с крутыми скалистыми берегами, покрытая тощеватым мхом, сквозь жидкую поросль пробиваются желтые маки.
Лет двадцать назад вдруг угодил на этот угрюмый остров мой друг Роман Мороз. «Неожиданно накрыл, – рассказывал друг, – ранний (август месяц) густой снегопад, а шли они на самодельной парусной яхте, сшитой из фанеры, и, бросив якорь, решили переждать метель. А когда отправлялся в поход, купил в Нарьян-Маре твой роман “Любостай”. И надо же тому случиться… В Арктике на острове Михайлы Личутина читаю роман Владимира Личутина. Нарочно не придумать…»
Вернувшись из путешествия, Роман пришел в гости и поведал о приключениях, о том, как неожиданно для себя побывал на острове моего дальнего предка.
В той зимовке погибли на Матке четверо Личутиных и четверо Окладниковых – все умелые, известные на северах водоходы по полярным морям. И, конечно, у мезенских жителей, склонных к былинному эпосу и православной мистике, верящих в мир невидимый, выросших на легендах, сказках и небыличках, запало в голову, что тут все неспроста – не иначе, черт вадит, дьявол управляет, вот и забрал родных мужиков с собою. В XVIII веке еще крепка, незыблема была вера в крестную силу. Да и ненцы, каждую зиму наезжавшие в Мезень, возбудили слухи, дескать, это тайные старые люди, «шарашуты», живущие на Матке в пещерах, увели мезенских поморов к себе…
Архангельский академик В. Крестинин сообщает, что мезенских поморов убили на Новой Земле «неизвестные воины с железными зубами и железными носами». Эту легенду известный историк узнал от мезенцев. Якобы зверобоев истребили на Матке «шарашуты» – потомки древнего народа Арктики, обитатели пещер Новой Земли. Эту легенду сочинили самоеды, и она прожила до ХХ века. Шарашуты поклоняются Полярной звезде, собирают «зеленых нетленниц», а чужаков убивают или уводят с собою под землю. А предками «шарашутов» были кузнецы и литейщики из бронзы, ямальские «сихиртя» (лукоморцы).
Священник мезенского Богоявленского собора в метрической книге перечислил имена мезенских промышленников, погибших на Новой Земле, и сделал короткую запись: «Потонули и померли в зимовье без отпевания». Они были староверами, беспоповцами, аввакумовского согласия, и отпели их в скитах Зимнего Берега.
Конечно, человек ко всему привыкает – ведь судьбу на кривой козе не объедешь: раз повезет, другой раз Господь смилостивится, а на третий раз – бряк по лобешнику, дескать, мил друг, не суй нос, куда не просят, но стой в своем ряду. За столетия поморы приросли пуповиной к своему океану и уже посчитали его горьким счастием, своей пашенкой, дарованной Христом, с которой при должном радении всегда можно снять на семью урожай «хлеба насущного». Невыносимо тяжек тот труд? Да; но Господь никогда и не обещал легкой суетливой жизни захребетника, когда наставлял своих сирот: «В поте лица своего будете добывать хлеб свой!»
В поте лица, но в вольном труде: воля и была той господней наградою русскому помору, которая сглаживала всю неимоверную суровость и тягость жизни в океане, которую нынче нам и представить невозможно. И если я пишу о мореходцах, отдавших живот свой вроде бы за «хлеб насущный», но за этой откровенной скромностью, простотой быта скрывается безмерное мужество помора, подвиг ради продолжения скифо-русского рода.
Ушел из мира, не оставив имя в поминальной записи, но продолжив древо памяти.
Нынешние «комфортники», прозябающие жизнь свою ради услаждения плоти, – этого врана и нечистой свиньи, – чьи духовные и душевные чувства будут убогими, эти люди не возьмут в толк, что их ненасытная утроба переживет телесную шкурку, за которой не скрывается ничего высокого, вечного, ради чего можно бы тешить «врана и нечистую свинью». Но когда откроются при смертном часе эти простые истины, ради которых страдал в океане наш предок, муки «комфортника» будут в сто раз невыносимей, когда обнаружит, что после после себя оставляет зияющую пустоту. Поморы с тринадцати лет таскали детей своих в океан на промыслы, чтобы привыкали отроки к труду, растили православных потомков, кто бы мог встать на защиту отечества, величил родину. Нет, они не восклицали высоких речей, бия себя в грудь, не терзались высокими идеями о судьбах родины, но защита отечества (защита национального духа) жила в груди как бы сама по себе, появляясь с молоком матери, укрепляясь вместе с заботами о доме. В этих переживаниях невольно утверждалось на сердце любовное чувство к родине…
Ведь не выскакивали на рать с басурманами неведомые «шарашуты», не двигались полками недотыкомки и луканьки, но с открытой грудью заслоняли великую Русь потомки тех, кто из неведомых диких пространств выкраивал героическую историю государства. Наверное, несколько выспренно звучат мои слова, но по-другому и не сказать лучше, не скроить из них должную мысль и чувство, ибо сама выспренная напряженность слова и составляет его скрытую философскую деятельную глубину, которой мы и стесняемся в обычное время…