Того исчезнувшего мира с его чувственной природной стихией нам не видать и не знавать. Мы даже не представляем, что потеряли, чего лишились: мы утратили невещественное, неосязаемое руками и очьми, неслышимое и не передаваемое плотскими путями; это не имеет отношения ни к Богу, ни к вере, ни к сородичам; мы навсегда лишились того национального духа, что обитал и был нашим покровом; духовного воздуха, каким дышали наши предки. Вроде и он, вот, не иссяк он совсем, а притекает к нам, потомкам, но чудится, что пропал окончательно, кажется, поиссяк, совсем не живет, так изредился, погрузился в плывучие тягуны и болотные провалища, чтобы там завязнуть навсегда. Мы тоскуем по тому, что не передать словами, но имеет удивительно несравнимую ценность; но ежели не с чем сравнить в мире окружающем, то и невозможно понять весь трагизм утраты, которая и «выбивает из-под ног» интерес к нынешней жизни и вызывает неотчетливую болезненную грусть по миру минувшему, который мы оставили за спиною, в погоне за сладкими прелестями мира внешнего. Какие-то отзвуки этой утраты во мне тоже вспыхивают порою, и тогда с неожиданной и непонятной тоскою вскрикивает душа. Увы, это переживание невыразимо словами…

«Море для помора и друг, и кормилец, и помощник, и вражина. Как знаешь его характер – вражду его тоже в свою пользу можешь оборотить. Под парусом с поветрием добежишь быстрехонько. Свой парус надо знать хорошо и направление ветра определить точно. Помор с детства с морем знакомится, познает его, дружит с ним. Без моря помору не жить, затоскует, загуляет, удержу ничто не дает… Морюшко – любование наше, говорят поморяне. Ему, батюшке, песни поем; батюшко родной, море Белое! Все повадки, сноровки его известны. Живут поморы с ним в согласии, по-семейному, но не покорствуют. Своенравно оно, но и помор не прост, всего повидал…»

(Тексты из книги мореходной XVIII столетия)

…Особенно тяжело проходила зимовка на Матке, как ни готовились к ней мужики, как бы ни собирали в поход поморские женки, десятки раз загибая пальцы: не забыли ли чего? Брали на болотах и воргах спелую морошку, стряпали пироги-рыбники, пекли хлебы, сушили сухари, квасили молоко, ставили творог, сбивали масло: ведь не на день отправляли в Ледяной океан, а на целый год, где никто не подаст и корки сухой: вот и насидишься впроголодь, если разобьет шторм и вся провизия рухнет рыбам на прокорм. В частом бываньи и такое; от этой беды на промыслах не спасешься…

Каждый раз словно бы отправляли помора на войну. Провожаньице-ожиданьице походило на тягостные проводы, почитай, ежегодно. Куда денешься, хотя вроде бы никто и не гонит на путину, но семью-то кормить надо. Много сгинуло в океане мезенцев, больно докучлива в тех палестинах Старуха-Цинга, взимает с походников богатые дани. Обильны угодья зверем и рыбой, есть где потешить душу на бескрайних просторах, разлегшихся в океане. Но как-то так томит и давит душу промышленника на Матке, что тут же прискакивают за ним в зимовье двенадцать иродовых распутных девок и берут зверобоя в полон. И скоро покрутчик прощается с жизнью, залегши с головою на полати в оленьи полсти…

Вот и молит Христа мезенская староверка, почуяв, что не все с отходником ладно, чтобы смилостивился Сладенький, помирволил хозяину, отпустил домой к бабе с детишками. А когда по всем срокам приходит пора возвращаться мужу в Большую слободу, а его все нет и нет, тогда поморянки, пригласив товарок в избу, заголосят «Ожиданьице», или отправятся на Мезенский угор к Малому Шарку иль к Инькову ручью, и там начнут проголашивать песню теми словами, какие сами вскочат в ум и лягут на сердце. Мезенским женоченкам исстари большая вера «Ожиданьицу», насквозь пронзающему земные пространства: летят слова в помощь где-то пропадающему в невзгодах благоверному и достают его из нужды… А те, кто на Зимнем Берегу живут, те женоченки идут на гору, и вглядываясь в пасмурную даль моря, не бежит ли где белый парусок, под накатный мерный гул волны заводят «Ожиданьице».

Нынче уже нет той манеры исполнения и полноты сердечного переживания, всяк живет, запершись внутрь себя, в свою тоскливую сердечную камору, и там переживает томительные минуты. А раньше встреча родных на родном прибегище была за вековой обычай.

Уроженка Архангельска Ксения Петровна Гемп, с младых ногтей полюбившая поэтический мир Поморья и его необыкновенную историю, до конца столетней жизни превратила увлечение фольклором в гражданский долг, и этой службе посвятила себя с добросердием и любовью к отчине, породившей поморов, – такой необыкновенный божий народ…

Ксения Петровна Гемп, почетный житель Архангельска, еще в начале XIX века записала «Ожиданьице» на Летнем берегу Белого моря: «Ожиданьице» сочиняется в ту же минуту, как выйдут на угор. Одна женщина начинает: «Затуманилось наше море…» Другая подхватывает: «Не кротеет, не кротеет наше море, – все туманится». – «Ох, рванет полуношник нежеланный-негаданный, накроет полуношник», – прозвучит третий голос.

Так и складывается «Ожиданьице», полное любви и тоски по благоверному: