Он подробно объяснил Мэри, как все произошло. Сначала она отказывалась верить ему:

– Это было так давно, Том! Как ты можешь быть уверен в том, что говоришь?

– Я уверен, – ответил Блейн. – Не думаю, что можно забыть, как ты умер. Я помню свою смерть очень хорошо. Именно так я умер.

– И все-таки ты не можешь считать себя убийцей из-за одного мгновения, одной доли секунды…

– Сколько времени нужно, чтобы выпустить пулю или вонзить нож? – спросил Блейн. – Доля секунды! Именно столько нужно, чтобы стать убийцей.

– Но, Том, у тебя не было причины.

– Действительно, я совершил убийство не ради выгоды или мести, – кивнул Блейн. – Но ведь я не обычный убийца. Я принадлежу к относительно редкому типу. Я – самый обыкновенный средний человек, в сознании которого всего понемногу, включая стремление убивать. Я совершил убийство, потому что в тот момент у меня появилась такая возможность. Моя возможность, уникальное совпадение событий, настроений, мыслей, влажности воздуха, температуры и бог знает чего еще. Такое совпадение возникает раз в две жизни.

– Но ты не должен винить себя! – воскликнула Мэри. – Это никогда бы не случилось, если бы энергетическая система «Рекс» и я не создали для тебя этой уникальной возможности.

– Это верно. Но я ею воспользовался, – напомнил Блейн. – Я воспользовался представившейся возможностью и совершил преднамеренное убийство просто ради забавы, потому что знал, меня не поймают, не обвинят. Я убийца.

– …Мы убийцы.

– Да.

– Ну хорошо, мы с тобой убийцы, – спокойно сказала Мэри. – Ну и ладно, и нечего сентиментальничать. Мы убили раз, можем убить снова.

– Никогда, – отрезал Блейн.

– Но он ведь почти мертв! Клянусь тебе, Том, ему осталось не больше месяца. Один удар – и ему конец. Всего один толчок.

– Нет, – ответил Блейн.

– Тогда позволь мне сделать это.

– Нет.

– Ты просто идиот! Ладно, тогда не предпринимай ничего. Жди. Через месяц он умрет. Ты ведь можешь подождать месяц, Том, и тогда…

– Это тоже убийство, – устало заметил Блейн.

– Неужели ты хочешь отдать ему свое тело, Том? А как наша жизнь – твоя и моя?

– Ты считаешь, что мы сможем после этого жить как ни в чем не бывало? – спросил Блейн. – Я не могу. И перестань спорить. Не знаю, поступил бы я так, если бы не было потусторонней жизни. Вполне вероятно, что нет. Но потусторонняя жизнь существует. И я хочу уйти туда, уладив все земные дела, заплатив долги. Если бы речь шла о единственной жизни, я боролся бы за нее всеми силами. Но ситуация изменилась. Ты меня понимаешь?

– Да, конечно, – произнесла Мэри упавшим голосом.

– Откровенно говоря, потусторонняя жизнь очень интересует меня. Мне хочется познакомиться с ней. И вот еще что…

– Что?

Ее плечи вздрагивали, и Блейн обнял жену. Он думал о разговоре с Халлом, этим элегантным аристократом-жертвой.

Халл говорил: «…мы следуем указанию Ницше – умрите вовремя! Разумные люди не хватаются за оставшуюся жизнь, подобно тому как утопающий хватается за соломинку. Они понимают, что телесная жизнь – это всего лишь бесконечно малая часть человеческого существования… Отчего бы этим способным ученикам не перепрыгнуть через один-два класса в этой школе?»

Блейн вспомнил, каким странным, мрачным и благородным казался ему выбор Халла. С претензией, разумеется, так ведь и вся жизнь претенциозна в бесконечной вселенной неживой материи. Халл походил на древнего японского самурая, опускающегося на колени, чтобы совершить ритуальное самоубийство – харакири, подчеркивая тем самым ценность жизни в выборе смерти.

А еще Халл говорил: «…акт смерти должен быть выше положения в обществе и хороших манер. Это доказательство благородства человека, королевский зов, рыцарский долг, его самое великое приключение в жизни. То, как он проявит себя в этом одиноком и опасном предприятии, характеризует его как человека».

Мэри нарушила его размышления:

– Ты сказал: «И вот еще что». Что ты имел в виду?

– А-а, ты об этом. – Блейн на мгновение задумался. – Я просто хотел сказать, что на меня оказали немалое влияние некоторые обычаи двадцать второго столетия. Особенно аристократические. – Он улыбнулся и поцеловал ее. – Но у меня, конечно, всегда был хороший вкус.