Через три дня после своего первого и последнего (как он сам говорил себе), выезда в большой свет, Куртье получил записку от Одри Ноэль, сообщавшей ему, что она уехала из Монкленда и поселилась в Лондоне, недалеко от Вестминстера.

Куртье тотчас же отправился к ней, но не застал ее дома. Горничная сказала ему, что она скоро вернется, поэтому он уселся в кресло у окна, чтобы подождать ее прихода. Когда миссис Ноэль вернулась с целой охапкой цветов в руках, то застала его крепко спящим. Она не стала будить его и бесшумно двигалась по комнате, расставляя цветы в вазах.

Наконец, он проснулся и, не выказывая ни малейшего смущения, заметил ей:

– Как это похоже на вас! И отчего было не разбудить меня?

Она села возле него и тоже начала смотреть в окно. Куртье тотчас же заметил, что она старалась казаться спокойной и беспечно разговаривала о разных пустяках, боясь выдать то, что у нее было на сердце. Она избегала упоминать имя Мильтоуна и не спрашивала о нем ничего.

Он ушел от нее с тяжелым сердцем. Вечером он должен был присутствовать на собрании в доме лорда Валлейса, так как это собрание, – последнее в этом сезоне, – носило политический характер. Поднявшись по широкой каменной лестница и тотчас же окруженный знакомыми, Куртье увидел Гарбинджера, который сухо кивнул ему головой. Красивое лицо молодого лорда показалось ему, более чем когда-либо, надменным и самодовольным. Насмешливо улыбнувшись, Куртье прошел мимо, чтобы засвидетельствовать свое почтение леди Валлейс, которая стояла, точно полководец, окруженная свитой, в конце залы.

Туда непрерывным потоком направлялись прибывающие гости, чтобы потом рассеяться по разным комнатам, где уже можно было видеть группы беседующих людей. Леди Валлейс с особенным радушием поздоровалась с Куртье. Она с любопытством наблюдала за ним, так как это была – редкая птица, – случайно попавшая в ее салон, с которой надо было обращаться осторожно, чтобы не раздразнить ее и не сделать опасной. Она спросила его, правда ли, что он уезжает в Персию и выразила надежду, что он не станет еще более усложнять затруднительного положения, которое создалось там, затем со словами: «Как это мило, что вы пришли!» – она отпустила его и обратилась к другим гостям. Ведь ей необходимо было всегда оставаться в самом центре поля битвы.

Куртье отошел в сторону и, прислонившись к стене, стал смотреть на толпу, среди которой он чувствовал себя таким одиноким. Прислушиваясь к разговорам, он услышал критику речи Мильтоуна. Его называли – доктринером и крайним. Кто-то, впрочем, заметил, что это – восходящее светило. Однако, по-видимому, первое выступление Мильтоуна смутило многих. В сущности, никто толком не понял, к какому течению можно было бы его причислить. Он был слишком замкнут и избрал какую-то свою линию. Большинству это не нравилось.

Разыскивая Барбару в толпе, Куртье не мог отделаться от непривычного ему чувства неловкости и стыда. В сущности, он, ведь, и пришел сюда, в это совершенно чуждое общество, только для того, чтобы увидеть Барбару. Он должен был сознаться себе в этом. Но к чему ведет бесцельное ухаживание за этой девушкой? Ведь, он же понимает, что не мог бы и недели выдержать в той атмосфере, среди которой она живет, и знает также, что она совсем не подходит для той жизни, которую вел он. Притом же совершенно невозможно, чтобы девушка ее лет могла увлечься человеком вдвое старше ее.

– Мистер Куртье.

Куртье оглянулся и увидел Барбару.

– Мне надо поговорить с вами… об одном серьезном деле. Не пройдете ли вы со мной в картинную галерею?

Они прошли в глубь залы, где на мольберте помещалась большая картина – семейная группа Карадоков. Эта картина могла скрыть их от глаз остальной толпы, и они могли разговаривать без помехи.

– Мильтоун ужасно несчастлив, – сказала Барбара. – Я не знаю, что делать! Ведь, в конце концов, он заболеет от горя!

Она посмотрела ему прямо в глаза, и Куртье, почувствовал себя глубоко растроганным. Это юное существо, казалось, искало у него поддержки и совета. Она как будто хотела, чтобы он объяснил ей, в чем заключается смысл жизни и тайна счастья.

– Я не знаю, чем я могу помочь, – заметил он ласково. – Миссис Ноэль теперь здесь, в городе. Но пользы от этого мало. Разве только…

Он запнулся, но Барбара, точно угадывая его мысль, прошептала:

– Я бы хотела быть Мильтоуном.

Куртье должен был сделать над собой огромное усилие, чтобы сдержаться и не завладеть руками девушки, стоявшей так близко. В ней было что-то мятежное, и это действовало на него. Кровь прихлынула к его сердцу, но Барбара как будто угадала, что в нем происходит и холодно заметила:

– С моей стороны нехорошо, что я надоедаю вам своими проблемами.

– Вы не можете надоесть мне.

Она взглянула ему прямо в глаза и спросила:

– Правда ли, что вы едете в Персию?

– Да.

– Я бы не хотела, чтобы вы уезжали сейчас, – вдруг сказала она и, круто повернувшись, оставила его одного.

Смущенный этой выходкой, Куртье остался стоять неподвижно, вперив взор в Карадоков времен Георга II. Вдруг сзади него раздался голос:

– Не правда ли хорошая картина?

Это был лорд Гарбинджер. Куртье внезапно вспомнил слова леди Кастерлей и две фигуры, стоявшие на балконе в день выборов и державшиеся за руки. Скрытая, подавленная ревность к этому молодому колоссу вспыхнула с новой силой в сердце Куртье вместе с сознанием, что его дело проиграно. Да разве могло быть иначе? Имел ли он даже право думать иначе?

Буря чувств, поднявшаяся в душе Куртье, лишила его на мгновение дара речи, и он только устремил пристальный взгляд на молодого лорда. Но и у того лицо внезапно изменилось под влиянием глухого гнева, поднявшегося в нем.

– Я сказал, что это хорошая картина… мистер Куртье, – повторил он резко.

– Я вас слышал.

– Что же вы ответите мне на это?

– Ничего.

– Ответ вполне достойный вас.

Куртье холодно прервал его:

– Прошу вас, выберите другое место, если хотите говорить мне подобные вещи.

Не прибавив больше ни слова, он резко повернулся на каблуках и смешался с толпой, чувствуя, что хладнокровие и сдержанность оставляют его.

Покинув блестящее общество, в котором он был совсем чужой, Куртье невольно заскрежетал зубами.