Благодаря леди Валлейс, покровительнице птиц, ни одна сова не была застрелена в ее владениях, и эти ночные птицы сильно расплодились в Монкленде. С наступлением сумерек окрестные рощи наполнялись их унылыми криками. Они летали в темноте мимо коттеджей и ферм, но особенно много их было вокруг коттеджа миссис Ноэль, где, по-видимому были их гнезда.

Вечером того же дня, когда леди Кастерлей посетила коттедж, Одри Ноэль долго сидела у окна, как будто прислушиваясь к крику сов, раздававшемуся в темноте, в ее саду. Только этот крик и нарушал ночную тишину, да изредка доносился лай собаки откуда-то издалека.

Накинув на голову кружевной шарф Одри Ноэль медленно спустилась с крыльца и, пройдя через сад, вышла на дорогу. Какое-то смутное беспокойство гнало ее из дому. Она шла между изгородями, тянувшимися вдоль дороги, и над ее головой пролетали ночные птицы. Целые стаи их носились в воздухе и шум их крыльев заставлял ее порой вздрагивать и останавливаться.

Она блуждала без цели, проходя мимо коттеджей, в окнах которых кое-где виднелся свет, мерцавший сквозь зелень, и точно искала успокоения среди этой темноты и тишины для своего взволнованного, горячего сердца. Эта ночь, наполненная шорохом невидимых крыльев, была символом того, что происходило в ее душе, ее тайных стремлений, ее страстного желания вырваться из тисков, наложенных на нее жизнью…

В Монкленд, за исключением маленькой Энн, все были особенно не разговорчивы и угрюмы в этот день. Каждый чувствовал, что надо что-то сделать, но что, – этого никто не знал. Только во время ланча Гарбинджер обратился с вопросом, в котором заключался намек на положение вещей:

– Когда вернется Мильтоун?

– Он телефонировал, что отправляется, и, должно быть, провел ночь на своем автомобиле…

– Чем скорее он вернется, тем лучше, – проговорил сэр Вилльям. – У нас остается только две недели…

По тону, каким были сказаны эти слова, можно было заключить, что он считает положение серьезным.

Во всяком случае, прекращение опасений войны и слух, пущенный насчет миссис Ноэль, могли повредить кандидатуре Мильтоуна.

Вечерняя почта принесла письмо от лорда Валлейс, на котором была пометка «экстренно».

Леди Валлейс с легкой гримасой распечатала конверт, но по мере того, как она читала, ее лицо становилось все более и более серьезным, и на нем появилось столь несвойственное выражение печали.

«Евстафий заявил мне о своем намерении жениться на этой миссис Ноэль, – писал лорд Валлейс, – и я не вижу, к несчастью, каким способом я мог бы помешать ему выполнить это намерение. Если ты можешь найти какое-нибудь законное средство и возможность разубедить его, то попытайся сделать это.»

Действительно, положение дел было серьезное. Если Мильтоун решил жениться, ничего не зная о слухах, распространяемых на его счет, то разве он изменит свое решение теперь? Но в леди Валлейс заговорила светская женщина. Такой брак допустить нельзя! Он противоречит практическому смыслу.

Леди Валлейс была в высокой степени практичной женщиной и только благодаря этому могла удерживать в границах свою пылкую натуру, свое влечение к любви и наслаждениям. Ее практический смысл указывал ей, что эта сторона ее характера может повредить ей, так как ее жизнь находится слишком на виду у общества. Но именно потому, что она сознавала эту опасность для себя, она так боялась ее для своего сына, как общественного деятеля. Такой брак, конечно навредит ему в общественном мнении. Однако, это известие и в другом отношении больно укололо ее материнское самолюбие. Она никогда не была так привязана к Евстафию, как к Берти, хотя Евстафий был ее первенцем. Но, тем не менее, она испытывала в эту минуту ревнивое чувство, узнав о том, что «эта женщина» завладела сердцем ее сына, тогда как она, его мать, никогда не могла приобрести его любовь.

Сердечная боль, испытываемая ею, придала ее лицу более одухотворенное выражение, чем то, какое она имела всегда. Впрочем, это скоро сменилось раздражением.

«Зачем ему жениться на этой женщине? – думала она. – Можно было бы и без этого уладить дело. Ведь, уже и так все говорят о незаконной связи! Так пусть же эта ложь будет правдой. Но даже если произойдет самое худшее и Евстафий провалится на этих выборах, то, ведь, роспуск парламента не за горами, и, еще много есть других округов. Лучше все что угодно, чем такой брак, который на всю жизнь связал бы его и придавил бы своей тяжестью.

Впрочем… может быть, это не так плохо. Ведь красота много значит и ценится в обществе. Если только ее история не слишком предосудительна… Однако, кто же знает ее историю? Не знать о ней ничего просто глупо. Самое неприятное, что всегда так трудно бывает разузнать что-нибудь о людях, не принадлежащих к обществу…»

И в душе леди Валлейс быстро нарастало раздражение, легко появляющееся у людей, воспитанных в том убеждении, что они одни только и составляют весь мир. В таком настроении леди Валлейс прочла письмо и передала его дочерям, которые, прочтя его, в свою очередь, передали его брату.

Берти прочитал письмо и молча вернул матери. Никто из членов семьи не высказал своего мнения об этом. Но вечером в бильярдной комнате, Барбара постаралась подстроить так, чтобы Куртье остался с ней, и тогда сказала ему.

– Я хотела бы знать, мистер Куртье, ответите ли вы мне на один вопрос?..

– Если только я могу и имею право ответить…

Она стояла перед ним, облокотившись спиной на бильярд, удивительно красивая в своем вечернем бледно-зеленом платье, с низко вырезанным лифом, окруженная сиянием своих пышных, золотисто-рыжих волос.

– Мы только что услышали, что Мильтоун собирается просить руки миссис Ноэль. Люди никогда не окружают себя тайной, если только не имеют на то важных причин. Я бы хотела, чтобы вы мне сказали, кто она такая?

– Я не совсем понимаю в чем дело… Вы говорите, он хочет жениться на ней?

Видя, что Барбара сделала движение рукой, как будто умоляя его сказать ей правду, он прошептал:

– Как же ваш брат может жениться на ней, когда она уже замужем?

– О!

– Я не думал, что вам это неизвестно.

– Мы полагали, что она разведена.

На лице Куртье появилось выражение забавного недоумения и насмешки, и он воскликнул:

– Вечная история. Стоит хорошенькой женщине жить одной, чтобы людские языки начали работать…

– Не так уж много и говорят, – сухо возразила Барбара. – Говорят только, что она развелась с мужем.

Задетый за живое ее замечанием, Куртье закусил губы.

– Лучше вам узнать теперь же ее историю, – сказал он, наконец. – Ее отец был сельским священником, приятелем моего отца. Поэтому я знал ее ребенком. Ее будущий муж – Стефен Линс Ноэль был там викарием. Это был неудачный брак. Ей было двадцать лет, когда она вышла за него замуж, и вряд ли она бывала в каком-нибудь обществе до своего брака и видела каких-нибудь мужчин. Отец был очень болен и думал только о том, как бы ее пристроить до своей смерти. Хорошо! Как и многие люди, она быстро поняла, что сделала большую ошибку…

– А что был за человек ее муж? – спросила Барбара.

– В своем роде неплохой, но один из тех узких, тупоголовых упрямцев, добросовестных исполнителей своего долга, которые в то же время являются самыми невыносимыми мужьями и до мозга костей эгоистами.

Пастор такого типа совершенно невыносим, и его профессия только способствует развитию худших сторон его характера. Положение жены такого человека не лучше рабыни. Она начала, наконец, изнемогать, хотя она из тех, которые готовы нести свое бремя до тех пор, пока не свалятся под его тяжестью. Но все же прошло четыре года прежде, чем он убедился, что так не может продолжаться.

Весь вопрос был в том, как быть дальше? Он представитель англиканской церкви, насквозь проникнутый всеми ее чувствами и воззрениями. Но, по счастью, его гордость была уязвлена, и он согласился на раздельное проживание.

Они расстались два года тому назад, и она осталась одинокой и тоскующей. Люди обвиняют ее, говорят, что она должна была понимать, что она делает. Это в двадцать то лет? Она должна была все терпеть и молчать. Будь они прокляты эти жалостливые люди с толстой шкурой. Что они знают о страданиях тонкой женской души?.. Простите меня леди Барбара, я не могу равнодушно говорить об этом.

Он замолчал, потом, заметив, что она не спускает с него глаз, снова заговорил:

– Ее мать умерла, когда она родилась, а ее отец умер вскоре после ее брака. К счастью, у нее есть собственные средства, и она может жить спокойно. Муж ее сменил приход и уехал куда-то вглубь страны. И его жалко, беднягу! Они больше не виделись друг с другом и, насколько мне известно, даже не переписываются. Вот, леди Барбара, и вся история.

– Благодарю вас, – громко сказала Барбара, – но он услышал, как она прошептала: «какой стыд!»

К чему относились эти слова: к судьбе ли миссис Ноэль или к судьбе ее мужа, или же они вырвались у нее под влиянием мыслей о Мильтоуне, – этого Куртье не мог угадать. Она поражала его умением владеть собой. Своих чувств она не выдавала никому. Какая бы женщина вышла из нее, если бы не эта проклятая иссушающая душу жизнь высшей касты, заключавшая ее в определенные рамки и превращающая ее в стереотипы? Если бы энтузиазм мог проникнуть в ее душу и дать ей плодотворное содержание! Она напоминала ему большой красивый цветок. Если бы этот цветок мог освободиться от своих корней, от почвы, на которой он вырос и свободно носился бы в воздухе! И ему казалось, что он присутствует при этом чуде…

Облокотившись на подоконник, он всматривался в темноту. Он слышал, как кричали совы и ощущал биение сердца великой природы. В ночной тиши он искал ответа и не находит его. Может ли эта девушка этот цветок, выросший на определенной почве, – отделиться от окружающих условий настолько, чтобы слиться с душою человечества: страдать, любить и чувствовать вместе с другими, обделенными судьбой?

Куртье не был в церкви, по крайней мере, лет двадцать. Он чувствовал, что должен был бы оставить у входа в храм свое свободомыслие, подобно тому, как мусульмане оставляют у входа в мечеть свои башмаки. И теперь ему припомнилось почему-то изречение из Священного Писания: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ухо, чем богачу войти в царство небесное».

Вглядываясь в ночную тьму, заключавшую в себе, казалось, ответы на все вопросы, разгадку всех тайн, он думал о девушке, только что разговаривавшей с ним, и пытался угадать ее дальнейшую судьбу, мысленно проследить ее жизненный путь…