Существуют различные оценки значения произошедшего под Адрианополем сражения. Согласно распространенной точке зрения, оно оказало революционное влияние на эволюцию военного дела. Сторонники этой гипотезы полагают, что победа варваров продемонстрировала полное превосходство кавалерии над пехотой, поэтому можно считать, что Адрианопольская битва дала начало новой эпохе в развитии западного военного искусства — эпохе Средневековья, в течение которой рыцарская конница оставалась на полях сражений главной силой. Но с этой оценкой соглашаются далеко не все, полагая, что подобные хилиастические представления с исторической точки зрения неприемлемы, а ход самого сражения не дает никаких оснований сделать вывод о превосходстве кавалерии над пехотой.

Столь же различны оценки геополитического значения результатов сражения. Есть мнение, что при ином, удачном для римлян стечении обстоятельств судьба Западной империи сложилась бы совершенно иначе: в 410 г. Аларих не смог бы захватить Рим и вся история миграции германских племен была бы другой[184]. Подобные сентенции всегда порождают соблазн задать всего лишь один вопрос: почему Адрианопольская битва, произошедшая в трехстах километрах от Константинополя, сыграла роковую роль в судьбе Западной империи, а не Восточной? Не потому ли, что первая была уже смертельно больна, а вторая представляла собой жизнеспособное образование?

Если судьба государства определяется одной проигранной битвой, значит, внутренне это государство уже подготовлено к своему падению и тактическая победа могла бы лишь на непродолжительное время отсрочить роковой финал. На поле боя решается очень многое, но далеко не все. Можно выиграть все сражения, но проиграть войну. В конечном итоге Аттила был разбит в Галлии, а не во Фракии, однако это не спасло Вечный город от переворота Одоакра.

Поражение под Адрианополем, какими бы тяжелыми ни были его последствия, особенно в первые годы правления Феодосия I (379–395 гг.), не угрожало существованию будущей Восточной империи. Никаких стратегических успехов готы добиться не сумели. Они не смогли ни взять какой-либо крупный город, ни утвердиться на определенной территории, основав собственное государство. Неслучайно Фритигерн, которого Аммиан считает главным виновником разгрома римлян, никак более не проявил своих полководческих дарований. В конечном итоге его соратники либо растворились во времени и пространстве, либо перешли на римскую службу.

Положение, в котором оказались балканские провинции после разгрома армии Валента, было не самым тяжелым испытанием, через которое им предстояло пройти. В середине V в. Константинополь должен был бороться с врагом куда более страшным, чем плохо организованная толпа беженцев-готов. Гунны Аттилы несли с собой и новую тактику, и новое вооружение и, ко всему прочему, умели брать самые укрепленные города, а их вождь не испытывал особого пиетета перед идеей незыблемости римской государственности. В 447 г. Аттила вторгся во Фракию, разбил на берегах реки Уад римскую армию и овладел Маркианополем, после чего, захватив и разрушив Наисс, двинулся на Константинополь. Взяв на своем пути все крупные города, гунны нанесли римлянам еще одно поражение — в битве у Херсонеса Фракийского. И только затем был заключен мирный договор. По сравнению с этим бедствием Адрианопольская катастрофа со всеми ее последствиями выглядит далеко не так печально, как это казалось Аммиану. Но Восточная Римская империя не только не пошатнулась, но пережила Аттилу и его гуннов, вернув утраченные придунайские территории.

Удалось ли римлянам отомстить за гибель Валента и его армии? И да, и нет. Военные действия, разворачивавшиеся сразу же после 9 августа 378 г., дали повод официальным властям заявить о победе над неприятелем. Возможно, причина для такого утверждения была достаточно обоснованной. Но, несмотря на это, на общую ситуацию военные успехи римлян не оказали большого влияния.

События, последовавшие за Адрианопольской битвой, восстанавливаются лишь в общих чертах. Оставивший поле боя магистр конницы Виктор с немногочисленной свитой через Македонию и Мёзию смог добраться до Паннонии, чтобы сообщить о произошедшей катастрофе Грациану. Последний не очень огорчился этому известию, то ли потому, что не испытывал по отношению к дяде особенно теплых чувств, то ли потому, что рассчитывал теперь объединить под своей властью всю Римскую державу[185]. Однако вскоре ему стало ясно, что на деле сложилась гораздо более тяжелая ситуация, чем это показалось ему вначале: Фракия была опустошена, Мёзия и Паннония подвергались непрестанным набегам, а из Галлии доносили, что германцы, пользуясь длительным отсутствием императора, беспрепятственно переходят Рейн и нападают на римские города[186]. Грациан решил укрепиться в Паннонии, откуда он имел возможность следить за тем, что происходит в Галлии, и препятствовать продвижению готов на запад. Здесь он провел несколько месяцев, пресекая попытки варваров прорваться на еще не разграбленные территории[187], однако, понимая, что война затягивается, а дела в Галлии ждут его скорейшего возвращения, 19 января в Сирмии он провозгласил своим коллегой по власти дукса Мёзии Феодосия и передал ему управление Востоком[188]. При разделе территорий Грациан уступил Феодосию полностью разоренные Фракию и Македонию[189], давая, таким образом, понять, что основная тяжесть войны должна теперь лечь на плечи соправителя.

Аверс: бюст императора; круговая легенда: D N THEODO-SIVS P F AVG (Dominus Noster Pius Felix Augustus) — государь наш Феодосий благочестивый счастливый август;

Реверс: Феодосий в военном облачении; в правой руке он держит лабарум*, в левой — фигуру богини Победы; левой ногой император попирает пленника-варвара; круговая легенда: VCTORI-A AVGGG (Victoria Augustorum) — победа августов

Золотой солид Феодосия I

Весной 379 г. оба императора начали совместное наступление на Балканах, уже к лету нанесли готам ряд ощутимых поражений и вытеснили их из пределов Фракии. Этот успех облегчила эпидемия чумы, поразившая варваров. Феодосий устроил торжество по случаю победы, а 17 ноября 379 г. заявил перед константинопольским сенатом о полной победе над готами, аланами и гуннами[190]. Как кажется, современники действительно считали, что в противостоянии с врагом достигнут решительный перелом: «И мы теперь гоним (варваров) назад, — пишет Фемистий в своем письме Феодосию, — мы, которые сами были преследуемыми... Мы уже верим, что счастливое для скифов стечение обстоятельств изменится и что будет потушен распространившийся повсеместно пожар, которому не служили преградой ни Гем, ни Фракийские горы, ни Иллирийские, трудно проходимые даже для путешественников. Но теперь мужественный дух возвратился к всадникам, возвратился к гоплитам! Ты уже делаешь земледельцев и рудокопов страшными для варваров и велишь, оставив добычу золота, добывать железо!

И это войско, не отведавшее роскошной жизни, привыкшее трудом добывать благосостояние, добровольно собралось под твоим руководством»[191]. Авсоний, произнесший в начале сентября 379 г. панегирик в честь Грациана, утверждает, что за один год молодой император умиротворил рейнскую и дунайскую границы, навел порядок на Востоке, отомстил за позорное поражение дяди и за свои победы был назван Сарматским[192]. «В какой-то момент, — замечает Х. Вольфрам, — казалось, что катастрофы под Адрианополем не было»[193].

Да, варвары были разбиты. Возможно, в совокупности уничтоженные отряды были намного более многочисленными, чем та армия, с которой Валент встретился под Адрианополем. Допустимо даже предположить, что было истреблено большинство варваров, участвовавших в том сражении, а оставшиеся вместе с Фритигерном, Алафеем и Сафраком были оттеснены за Дунай. Но, тем не менее, уничтожены были отдельные отряды, иногда более-менее крупные, иногда совсем небольшие. С организованным сопротивлением варваров римляне не встретились. Это и неудивительно, поскольку готской армии как таковой никогда не существовало и Валент столкнулся с образованием временным и ситуативным, во многом случайным, разнородные части которого соединились благодаря стечению обстоятельств. Сам Фритигерн был не командующим войсками авторитарным полководцем, а лишь предводителем определенной части собравшихся варваров. Остальная масса этого воинства подчинилась ему (и то не в полной мере) под давлением обстоятельств только благодаря харизматичности его личности. Поэтому другого большого сражения, которое можно было бы назвать генеральным, не состоялось: римлянам просто не удалось обнаружить противную армию, и военные действия, вероятно, свелись к герилье и внезапным нападениям, подобным тому, которое в свое время блестяще осуществил Себастиан.

Тот факт, что реванша не состоялось, имел для римлян крайне негативные последствия. Оглушительная победа готов под Адрианополем наглядно продемонстрировала уязвимость Империи. Теперь не договоры, а лишь постоянное присутствие реальной военной силы могло удерживать варваров от вторжений на римские территории. Уже в 379 г., воспользовавшись отсутствием императорской армии, аламанны совершили набег на Галлию[194]. Для их отражения Грациан вынужден был оставить дела на востоке и спешно вернуться на запад[195].

В 380 г. новые группы варваров беспрепятственно перешли Дунай и стали опустошать балканские провинции[196]. Феодосий I оказался не в силах противостоять этому нашествию и был вынужден просить Грациана, чтобы тот как можно скорее прислал ему войска[197]. Западный император не спешил с оказанием помощи. Объясняется это тем, что наученный опытом кампаний 378 и 379 гг., когда его уход непременно провоцировал германцев совершать набеги на Галлию, Грациан предпочитал более не подвергать риску свои владения и сосредоточил основное внимание на обороне рейнской границы. В то же время, не желая оставаться безучастным к судьбам балканских провинций, он отправил на восток корпус под командованием магистра Баутона, которому помогал Арбогаст[198]. Опираясь на западные войска, Феодосий вновь оттеснил готов на исходные позиции.

В начале сентября 380 г. в Сирмии состоялась встреча Грациана с Феодосием. По заключенному там договору, под власть Грациана перешли провинции Дакия и Македония. Переход этих владений от Феодосия к Грациану объясняется тем, что к сентябрю 380 г. стратегическая ситуация изменилась и две провинции стали привлекательными для Грациана; очевидно, к этому времени корпус Баутона и Арбогаста совершенно очистил их от варваров и западный император, полагая, что достигнутая победа была на этот раз окончательной, поспешил воспользоваться успехом своих полководцев.

Возвращаясь из Сирмия в Константинополь и уже достигнув Фессалоник, Феодосий внезапно заболел, и состояние его считалось почти безнадежным[199]. После этого в октябре-ноябре две варварские армии вновь вторглись на римскую территорию. Одна из них под командованием Фритигерна атаковала Фессалию, Эпир и Грецию, а другая, под предводительством Алафея и Сафрака, устремилась в Мёзию и Паннонию. Нашествие вандалов не позволило Грациану своевременно прийти на помощь подвергшимся нападению диоцезам. Когда, наконец, он прибыл в Паннонию, то не отважился решить вопрос военным путем, а заключил с варварами федеративный договор, по которому они обеспечивались продовольствием и получали в провинции Паннонии-Савии земли для поселения[200]. По всей видимости, Грациан пошел на такой шаг, утратив надежду на победу из-за внезапной болезни Феодосия. После 380 г. Грациан окончательно отказался от вмешательства в восточные дела.

Оставшись без поддержки западных войск, Феодосий кардинальным образом изменил политику в отношении варваров. Осознав невозможность продолжать один на один борьбу с врагом, он предпочел привлекать на свою сторону отдельных готских вождей. В начале 381 г. с ним заключил соглашение Атанарих. После смерти последнего все его войско осталось на римской службе[201]. Помощь готов позволила Феодосию нанести поражение скирам и карподакам, переправившимся через Дунай в 381 г.[202]

На следующий год Феодосий вступил в переговоры с остальными группами готов, завершившиеся мирным договором (3 октября 382 г.)[203]. Варвары получили права федератов[204] и были поселены в Нижней Мёзии и Фракии. Конкретные условия достигнутого соглашения неизвестны. Но если мы проследим за тем, как развивалась ситуация во взаимоотношениях между Империей и варварами на протяжении столетий, то станет ясно, что оно стало логическим продолжением политики иммиграции, достаточно долго целенаправленно проводившейся римским правительством. Договор не предусматривал никаких существенных изменений в юридическом плане, и лишь практическая невозможность выполнения его условий привела к возникновению внутри римского государства варварских автономий (практически неподконтрольных центральной власти), создававших угрозу его территориальной целостности и провоцировавших новые военные столкновения.

Как отмечалось выше, данная модель взаимодействия с варварской периферией уже не раз давала положительные результаты, поэтому изначально не было никакого повода опасаться негативных последствий предпринимаемого шага и константинопольское правительство имело все основания рассчитывать на результат, аналогичный тому, который был достигнут ранее, надеясь, что договор 382 г. разрешит готский кризис, избавив государство от врагов и предоставив ему новые человеческие ресурсы.

И действительно, первое время казалось, что новая политика Феодосия дала свои плоды: готы обеспечили охрану Дуная и на длительное время лишили другие племена возможности совершать нападения на римские провинции[205]. Феодосию, по видимости, удалось воплотить в жизнь давнюю мечту своих предшественников (и, прежде всего, самого Валента): соединить римские и варварские силы и получить «непобедимое войско», в то время как государственный фиск пополнялся средствами, получаемыми от провинциалов. К 386 г. была восстановлена оборонительная система на дунайской границе и, когда варвары вновь попытались переправиться на римский берег, то они были разбиты магистром пехоты Фракии Промотом, использовавшим не только сухопутные войска, но и речной флот[206].

Временное затишье на Дунае и военная помощь готов позволили Феодосию отправиться на запад для борьбы с Магном Максимом (387 г.)[207]. Расправившись с узурпатором, около трех лет Феодосий оставался в Италии, приводя в порядок дела западных провинций. Однако дальнейшие события показали, что мир с варварами, достигнутый на Балканах, носил весьма условный характер. Воспользовавшись отсутствием императора, готы, во множестве укрывавшиеся в лесах и на болотах, вновь начали беспрепятственно опустошать близлежащие территории[208]. Поэтому после окончания похода против Магна Максима Феодосий был вынужден отражать эти нападения, опасность которых была столь велика, что он решил в дальнейшем отказаться от участия во внешних войнах[209]. По сути, военные действия в придунайских провинциях не прекращались в течение всего правления Феодосия. Спустя около года после его смерти в одном из своих писем Иероним с горечью сообщает, что война на Балканах идет уже 20 лет[210].

Важнейшая задача, стоявшая перед Феодосием в первые годы его правления, заключалась в скорейшем восстановлении сил армии и пополнении ее личным составом. Чтобы обеспечить необходимый приток рекрутов, император попытался первоначально опираться на внутренние ресурсы, вооружая крестьян и рабочих рудников[211], принимая жесткие законы против дезертиров, сыновей ветеранов, уклонявшихся от военной службы, и тех, кто калечил себя, не желая идти в армию[212].

Тем не менее, ситуация, сложившаяся в 380 г., должна была продемонстрировать Феодосию невозможность бороться с противником, опираясь на старые принципы комплектования армии. Балканские провинции, дававшие основное количество рекрутов, были вконец разорены, регулярные воинские подразделения малочисленны и плохо обучены. Естественным выходом из сложившейся ситуации было привлекать в армию готов и использовать их для борьбы с новыми пришельцами. Еще до заключения мирного договора (382 г.) Феодосий начал зачислять готов в регулярные римские подразделения[213], а готским вождям предоставлять высокие командные посты и значительное денежное содержание[214]. Эта практика получила столь широкое распространение, что в некоторых отрядах варваров стало больше, чем римлян[215]. Из готов формировались также и новые отряды, получавшие статус регулярных[216].

Такое положение быстро отразилось негативным образом на состоянии дисциплины и боеспособности армии. Понятно, что в создавшихся условиях не могло быть и речи о каком-либо обучении рекрутов римским тактическим приемам. Совершение на поле боя в едином строю различных маневров требовало точного выполнения солдатами приказов командиров. Плохо обученная и слабо дисциплинированная масса к подобным действиям была не способна. Пехотный строй, напоминавший прежде «несокрушимую стену», становился рыхлым и не мог выдержать удар атакующего противника. Римская пехота, таким образом, теряла то главное преимущество, которое давало ей возможность одерживать верх над любым врагом[217]. Утрата пехотой своих прежних качеств стимулировала быстрое развитие кавалерии, отряды которой комплектовались почти исключительно из варваров.

Варварам могли не предоставлять статуса римских солдат, а создавать из них отряды, распускавшиеся после окончания военных действий. Количество таких вспомогательных войск при Феодосии стало настолько значительным, что они образовывали отдельную армию, не уступавшую по численности римской[218]. Кроме готов, поселенных в Империи, Феодосий привлекал к военной службе и задунайские племена[219].

Варваризация восточной армии в правление Феодосия достигла, по-видимому, своего апогея. Воинские части были почти полностью укомплектованы солдатами-варварами, и даже среди командиров подразделений почти не осталось офицеров-римлян[220].

Политика Феодосия, проводимая им в годы, последовавшие вслед за битвой под Адрианополем, представляется вполне традиционной: император пытался нормализовать отношения с готами, селя их семьи на государственных землях и вербуя наиболее пригодных для военной службы в регулярные римские подразделения.

Последствия заключенных соглашений оказались совершенно не теми, какие ожидались. Это объясняется изменениями, произошедшими в расстановке сил между римлянами и иммигрантами-варварами. Количество новых поселенцев было настолько значительным, что они ощутили свою реальную силу и вместо подданных стали противниками, опасными, тем более что само правительство Империи вложило оружие в их руки.

Спустя всего несколько лет после заключения Феодосием договора с готами надежды на то, что варваров удастся интегрировать в состав римской армии, полностью рассеялись. В 399 г. Синезий в трактате «О царстве», посвященном императору Аркадию, без всякого стеснения критикует политику Феодосия по отношению к готам. «Твой отец, — пишет Синезий, — помог им оправиться, когда они были побеждены, и сделал из них своих союзников, и посчитал их достойными того, чтобы дать им гражданство, и он роздал часть римских земель тем, у кого еще все руки были в крови»[221]. Синезий призывает не полагаться на готов, но снова придать армии «национальный» характер и призывать на военную службу рекрутов-римлян, ведь «малейшего предлога достаточно, — утверждает он, — чтобы вооруженные пожелали стать господами граждан и не приученные к войне могли быть вынуждены сражаться с опытными в военном деле»[222]. По мнению автора трактата, варвары должны находиться в крепостном состоянии либо быть изгнанными из Империи: «Пусть они, или, отложив оружие, как колоны, обрабатывают землю, как это некогда делали мессеняне для лакедемонян, или пусть бегут тем же путем, каким пришли»[223]. Однако подобные призывы были уже бесполезны в государстве, подвергавшемся чудовищному прессингу извне и не способном остановить иммиграционный поток. На бумаге правительство по собственной инициативе принимало новых переселенцев, выделяя им для проживания заброшенные земли, на практике же оно очень скоро совершенно утратило контроль над ситуацией.

Адрианопольское поражение (как бы мы ни оценивали его) было далеко не самой крупной неудачей в римской военной истории. В III в. на протяжении 15 лет римляне четырежды были разбиты на поле боя. Эти события не стоят в одном ряду с битвой под Адрианополем только из-за отсутствия необходимой информации, позволяющей оценить их истинные масштабы. Тем не менее на основе косвенных данных можно утверждать, что в совокупности они нанесли по военному потенциалу Империи удар более сильный, чем это случилось 9 августа 378 г. Достаточно вспомнить, что после победы, одержанной над армией императора Гордиана III (244 г.), персидский царь Шапур I счел необходимым дать городу, возле которого произошло сражение, имя Пероз-Сабур (Победоносный Шапур). Возможно, сам император был смертельно ранен в этом бою. В 251 г. в сражении при Абритте римляне понесли новое поражение (на этот раз от готов), стоившее жизни императору Децию. Спустя всего два года у Барбалисса персы разгромили 60-тысячную римскую армию. В 260 г. у Эдессы была разбита 70-тысячная римская армия и пленен император Валериан. Судя по участи императоров, командовавших войсками в этих сражениях, итог последних был аналогичен тому, что случилось под Адрианополем.

Все эти сведения, какими бы фрагментарными они ни были, наглядно показывают, что ситуация, сложившаяся в III в., была не менее (а, скорее, даже более) драматичной, чем та, которая наблюдалась после поражения Валента. Однако у Империи хватало сил, чтобы после каждой неудачи собирать новую армию. Период быстрого угасания военной мощи Римской империи, который происходит в конце IV в., связан не столько с адрианопольской катастрофой, сколько с достигшим акматической фазы кризисом римских военных институтов и неблагоприятным общим стратегическим контекстом, сделавшими битву под Адрианополем событием, которое действительно отметило начало новой исторической эпохи.

Слабость римской военной организации проявилась в том, что она не смогла (в отличие от того, как это было в III в.) эффективно действовать в сложившихся условиях, давая возможность властям либо выдавить варваров за пределы Империи, либо полностью подчинить их.

Создание на римской территории варварских анклавов подрывало основы римской стратегии, основанной на принципе сдерживания неприятеля за счет укрепления естественных границ. Положение усугублялось тем, что процесс разделения Империи на две части, проходивший особенно динамично после битвы под Адрианополем, привел к тому, что римский мир представлял уже не одну крепость, а две, отношения между которыми в первые годы V в. были далеки от идеальных. Противоборство между ними делало из варваров мощное орудие воплощения в жизнь политических амбиций тех сил, в чьих руках находились бразды государственного управления.