Эленсия выдернула острие из горла гоблина прежде, чем тот успел понять, что уже мертв.

Кровь плеснула на запястье, и она брезгливо стряхнула ее, не отводя взгляда от прохода.

Оттуда лезли новые уродцы.

Что ж. Есть пара секунд передышки.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох…

Она покрепче сжала то недоразумение, что было у нее вместо оружия. Впрочем, это подобие копья и поеденный рыжей крысой меч все же лучше, чем та палка, что досталась ей в самом начале Игры.

Игра…

Эленсия давно перестала считать, сколько та длится. Время будто остановилось. Замерло с той самой минуты, которую она не простит ни гоблинам, ни себе.

Их яд оказался хорош, надо признать. Зеленая погань иногда умела учиться. Не мастерству, нет. Мастерства у них было не больше, чем у слизняка под камнем. Но клинок, смазанный дрянью, не спрашивает, кто перед ним. Хоть лесной эльф, хоть слизняк.

Эленсия повела плечом. Старая рана отозвалась тупой тяжестью.

На нее кинулось сразу трое. Она чуть прикрыла глаза, отсчитывая про себя такты.

Шаг вперед. Укол.

Труп падает под ноги.

Сменила направление. Отшвырнула ногой.

Гоблинов слишком много. А еще пятнистые шакки – псовое отродье, которое зеленые приручают или выводят. Зубы острые, как осколки стекла. Вцепятся в ногу – перекусят, как сухую ветку.

Она провела языком по пересохшим губам и ощутила привкус крови. Своей или чужой – уже все равно.

Сжала покрепче древко. Под ногтями набилась каменная труха с грязью, и это раздражало куда сильнее, чем рана под ребрами. Рана хотя бы честно болела. А грязь просто жила на ней. Везде! В волосах, под обмотками одежды, на коже, которую она когда-то – можно сказать, уже в прошлой жизни – омывала настоем горных трав и считала это таким же естественным, как дыхание.

Кто бы мог подумать…

Дочь дома Дальвантес стоит босая на мертвом камне, в чужом гнилом замке, в рваных лохмотьях, которые постеснялся бы носить и нищий, и прикидывает, хватит ли ей сил уложить еще пятерых, прежде чем упасть.

Хватит. Должно хватить. Ведь ее учил лучший из лучших. Ее старший брат. Корвен, Мастер Клинков.

Гоблины наседали неумело, мешая друг другу, и в этом было ее спасение. Она понимала, что это молодняк, который выгнали сюда учиться, как щенков на первую травлю, не объяснив, что иногда дичь огрызается.

Но она устала. Слишком много ран, слишком мало сил.

Всего – слишком.

Пот заливал глаза. Левая рука дрожала, когда приходилось перехватывать древко. Воздух царапал горло, отдавал ржавчиной и старой кровью.

Эленсия чуть отступила, на ходу отмахиваясь от толпы.

Она моргнула и на миг вместо бездушного камня хуманской постройки увидела другое.

Свет на листьях в Лестьевилле, воду под корнями мостов. Пальцы матери, убирающие прядь с ее лба.

Дом…

Место, куда ее больше не пустили бы даже умирать.

Эленсия скрипнула зубами и крепче сжала копье.

Она – изгнанница.

Метка горела на плече, рвала связь с родовым источником, и остатки магии чадили внутри, высасывая последние силы вместо того, чтобы дать. Искр не хватало даже костер развести в те минуты, когда выпадало время для передышки. Да и нельзя было: дым созывал бы врагов, а запах жареного мяса тем более. Поэтому чаще всего она ела то, что удавалось найти и проглотить сырым, и старалась не думать, что именно глотает.

Она отступила еще. Окно стало ближе. На три шага, может, на четыре. Маленький, но все-таки шанс.

Шакки сбоку она услышала раньше, чем увидела. Когти проскребли по камню слева – она крутанулась, поймав пятнистую тварь обломком копья и резко отпнула, метя в висок.

Гоблин метнул в нее копье – уклонилась играючи.

Еще шаг назад.

Можно, конечно, рвануть.

И тогда вся свора хлынет следом и ей перекусят ноги.

Так что нет. Только медленно.

Шаг назад, удар, еще шаг.

Спиной вперед, лицом к зубам.

Холодок коснулся затылка раньше звука.

Что там?!

Она начала разворот, уже не заботясь о шакки – и сразу поняла: поздно.

Краем глаза увидела распластанную фигуру, летящую на нее. Да это же джанг! Она знала эту породу зеленых – узкоглазые, неестественно ловкие, с собственным источником магии, из тех, что умеют считать и двигаться почти бесшумно. Один на тысячу. Тот, кого их вожаки берегут пуще глаза.

Скр-р-р-ш-ш!

Чуткий слух уловил сбоку скрежет, будто каменные плиты разъезжались в стороны.

Да какая разница!

Этот опытный гоблин уже прыгал на нее сверху, и в каждой руке у него блестело по клинку…

Эленсия успела сосчитать все за один удар сердца. Развернуться уже не выйдет. Уйти некуда. Прикрыться нечем. Два клинка войдут ей под лопатки прежде, чем она хотя бы поднимет руку.

О, нет!

Из того окна, которое она считала своим спасением, пришла ее смерть.

Внутри что-то взвилось и оборвалось.

Обидно?

До жути…

Она не может умереть сейчас. Только не так!

Предки не примут ее в Вечную Рощу с меткой изгнанницы. И тогда… Навсегда, навеки застрять ей здесь, с этим гнусным отродьем, бродить неприкаянной.

Это страшнее смерти.

Была бы магия, она стерла бы этого гоблина в порошок одним движением. Даже одной мыслью!

Она потянулась к силе Рода в последней надежде, как тянутся к отнятому. Под кожей вспыхнула колкая боль, в зубах зазвенело, кости отозвались тупой ломотой.

Пусто.

Эленсия закрыла глаза.

Просто не хотела, чтобы последним, что она увидит, была эта зеленая самодовольная морда.

Шурх!

Ее обдуло ветерком, и свет будто загородили.

Этот… Запах… Она его уже чувствовала раньше…

И в тот самый миг, когда два клинка должны были вонзиться в нее…

Не произошло ничего.

Она резко распахнула глаза, машинально пиная слишком близко подобравшегося гоблина.

Перед ней стоял… человек.

Такой… Громадный и мощный.

Он чуть поморщился, поворачиваясь боком, и она увидела, что на его спине, нелепо болтая ногами в воздухе, висит тот самый узкоглазый гоблин. Оба клинка ушли в человеческую плоть по самые рукояти, и зеленый, кажется, сам не верил, что добыча не падает.

Эленсия тоже не верила.

Дальше человек просто завел руку назад – не торопясь, будто снимая прицепившийся репей. Пальцы сомкнулись на тощей шее, рванули, и узкоглазого сорвало. Клинки так и остались торчать у человека в спине.

Хрясь!

Человек впечатал гоблина головой в стену, и тело обмякло, а на камне осталось темно-красное пятно.

Зеленые у прохода замерли. Даже шакки заткнулись.

А потом человек повернул голову, посмотрел на нее. Лицо грубое, в копоти, заросшее. Глаза спокойные – и смотрели так, будто они знакомы уже сто лет и все это давно ему наскучило.

Он чуть усмехнулся и произнес:

– Вот и познакомились, блин.

Эленсия едва не выронила обломок копья, даже воздух стал тяжелей.

Эти слова… Эта речь…

Она узнала!

Староимперский.

Он говорил на давно забытом языке, который помнят, наверное, лишь вечноживущие. Да, конечно, слова звучали странно и с акцентом, но…

Человек что-то метнул ей в лицо.

Подсвечник! Он швырнул в нее кованый острый подсвечник для факелов, эта гора мяса, после того как заслонил собой, видимо, чтобы самому разделаться с ней.

Хруст. Короткий взвизг.

Быстро обернулась.

Металл прошел на ладонь от ее виска и врезался в шакки – та уже взвилась у нее за спиной, разинув пасть.

Тварь отбросило к стене.

Эленсия коротко выдохнула, встряхиваясь. Давай, соберись, ну же! Тебя второй раз спас человек.

Громила тем временем завел руки за спину и выдернул клинки из собственного тела. Лицо у него едва дрогнуло, так морщатся, прихлопнув овода. Он развернул клинки рукоятями к ней и сунул ей в ладони, не спрашивая.

– Держи. Драка еще не кончилась, а я уже ранен. – Он шагнул влево, отцепляя с пояса мощный молот. – С меня жареные пауки на ужин. Если выживем.

Впервые за много дней смерть перестала быть единственным, что ей предлагали.

Эленсия чуть улыбнулась и перехватила клинки удобнее.

И шагнула следом.