Остров. Встреча с выжившим при аварии.

Всё то время, что я воевал с непривычными замками страховочных ремней, человечек провёл, приплясывая перед передним остеклением, давая мне возможность его хорошо разглядеть.

Немолодой – лет так около сорока, может, ближе к пятидесяти. Комбинезон, хоть заплатки на нём и громоздились друг на друга, чист. Не отглажен, конечно, но видно, что его владелец старался сохранить опрятный внешний вид. Сам мужик тоже производил впечатление ухоженного человека, насколько подобное возможно в его положении. Так, волосы, хоть и были сильно сбрызнуты сединой, заплетены в подобие косы, а борода, тоже сильно седая, была пусть и криво, но подрезана и расчёсана на два хвоста.

В общем – не опустившийся от отчаяния робинзон, а вполне себе культурная и, как я надеюсь, сохранившая разум, личность.

Машу ему рукой, указывая в сторону двери и человек, понятливо кивнув, исчезает из виду. Выбираюсь из кресла. А всё же жаль, что у меня ни пистолета, ни ножа. Кто его знает – какие следы могло оставить одиночество в его голове. Вот бросится на меня, негодуя, что долго не прилетал? И что тогда? Ааа… Ладно. Отдраиваю люк и, замерев в проёме, набираю полную грудь свежего морского воздуха. Отобьюсь.

Всё так же приплясывающий на песке робинзон чуть подаётся назад, когда я спрыгиваю на песок пляжа. Несколько долгих секунд мы молча рассматриваем друг друга, а затем местный, подняв руки вверх, словно желая сдаться, делает небольшой шажок вперёд.

– Чело-век! – Медленно, с явным усилием произносит он: – Понят-но? Говорь-ю?

– Понятно, – киваю, стараясь чётко выговаривать слова: – Я вас понимаю.

– Хорош-о, – его руки опускаются: – Один тут я. Почти сор-рок лет. Отв… Отвык. Говор-ить.

– Сколько?! Сорок?! – Как ни стараюсь сохранить спокойствие, но моё удивление прорывается наружу. Ещё бы! Ему самому едва за сорок – не с рождения же он тут?! Не… Явно крыша поехала.

– Сорок. Лет. Точно. – Его успехи в произношении радуют: – Мы тут, – он кивает на основательно покрытый ржой корпус корабля позади: – Сорок лет назад упали. Разбились. Около сорока.

Перевожу взгляд на корабль. Да чёрт его знает – проржавлен он конкретно, но ведь море же. Соль, волны – может и вправду сорок лет назад авария та была, а может и двадцать – сейчас не определить.

– Пойдём-те. Ко мне, – подавшись назад он машет рукой в сторону пещеры: – Я угощать. Мы, – его рука указывает то на меня, то хлопает по его груди: – Говорить. Я давно не говорить. Говорить хорошо.

– Пошли, – киваю ему и, прикрыв дверь рубки, следую за поминутно оглядывающимся на меня робинзоном.

Убедившись, что я иду следом, хозяин быстро скрывается в пещере, оставляя меня одного. Останавливаюсь, и пользуясь паузой, ещё раз втягиваю в себя свежий, отдающий неизвестными пряностями воздух.

Хорошо-то как здесь!

Лёгкий шелест прибоя, едва уловимый прохладный ветерок – рай, да и только. Кроны похожих на пальмы деревьев чуть покачиваются, то открывая, то пряча от меня тёмные шары плодов в своих кронах. Какая-то рыбина плещет невдалеке, но когда я оборачиваюсь на звук, то успеваю заметить только расходящиеся по поде круги.

Может и вправду он здесь сорок лет провёл? Свежий, не испорченный химией, воздух. Натуральные, чистые продукты – нашему организму не так уж и много надо, чтобы жить нормально. Вот и робинзон мой – грохнулся сюда лет сорок назад, предположим – в двадцатилетнем возрасте. Сейчас ему под шестьдесят должно быть, а он вон какой – огурчик, хоть и седой.

Огурчик, словно услыхав мои мысли, выскакивает из пещеры, призывно размахивая руками.

– Иду! – Машу ему в ответ, но когда подхожу к нему, то останавливаюсь – чуть в стороне от входа видны четыре аккуратных холмика с шлемами от скафандров посредине.

– Экипаж? – Показываю глазами на могилы.

– Они, – вздыхает хозяин: – Эрен, – его рука указывает на ближайший: – Капитаном был. Сильный мужчина. При посадке ударился. Сильно.

Он говорит уже почти совсем нормально, лишь изредка спотыкаясь на отдельных словах.

– Тут Лексал, наш штурман, – продолжает он и я чуть прикусываю губу – жаль. Штурман бы мне ой как пригодился.

– Потом Михаил и Шарв – они механиками были, – заканчивает он представление погибших, но выдержать приличествующую моменту паузу мне не удаётся – едва смолкнув, робинзон тянет меня за рукав: – Пошли. Говорить будем, – его лицо расплывается в довольной улыбке: – Говорить хорошо. Я так хочу говорить.

Следую за ним. Ну да, он к этим могилам уже привык, пройдя сквозь горечь потерь и отчаяние оказавшегося в одиночестве человека. И ведь не только прошёл, выдержал, оставшись человеком, а подобное достойно уважения. Вот я, окажись на его месте – пытаюсь примерить на себя судьбу робинзона, смог бы я остаться таким? Следящим за собой, латающим одежду и не потерявшим надежду, что когда ни будь сюда прибудет корабль, готовый вернуть меня к людям? Выдержал бы я сорокалетнюю пытку одиночеством? Не знаю.

Из пещеры тянет дымком и вместе с ним до меня доносится аромат жаренной рыбы. Желудок, которому не перепадало и крошки уже почти двое суток, врывается нетерпеливым ворчанием и я, не имея сил сопротивляться, шагаю внутрь пещеры.