Три часа они двигались по «каналу» — узкому, нестабильному коридору, где электронные призраки, порожденные ШУ-9, отступали, позволяя навигаторам на несколько минут показывать относительно верные координаты. Это была иллюзия стабильности, тонкая паутина порядка, сотканная в сердце хаоса, и Калинов это понимал лучше всех. Его аналитический ум, этот отлаженный инструмент, уже вычислял вероятность сбоя, оценивая каждый километр пути как отсроченный приговор. Арктика не терпела иллюзий. Она уничтожала их с той же безразличной, тотальной жестокостью, с какой многометровый паковый лед столетиями крошил и поглощал стальные корабли.

Первым, почти неуловимым признаком надвигающейся катастрофы стал ветер. Сначала это был лишь усиливающийся, высокочастотный свист в многослойных бронированных стеклах иллюминаторов, похожий на комариный писк. Затем «Вепри» начало слегка, почти неприлично покачивать порывами, хотя они ехали по, казалось бы, монолитному ледяному полю, толщина которого исчислялась метрами. Казалось, сам воздух сгущался, становился вязким и враждебным.

— Майор! — Голос Смирнова из динамика был ровным, но в его глубине слышалось напряжение. — Получаю аномальные данные с внешних датчиков. Атмосферное давление падает неестественно быстро, словно кто-то выдернул пробку из дна мира. Температура… скачет. Было минус сорок пять, теперь минус пятьдесят два. Ветер усиливается до пятнадцати метров в секунду и продолжает расти. Вектор — северо-западный, встречно-боковой.

Калинов молча подошел к блистерной установке, протер смотровое стекло рукавицей. Пейзаж за бортом преобразился, потерял свою монотонную ясность. Белая мгла сгустилась, стала молочной, почти непрозрачной, как взболтанная вода. Снежная пыль, поднятая с поверхности, слилась с низкой свинцовой облачностью, полностью стирая границу между небом и землей. Исчез горизонт. Они оказались внутри белой сферы, чьи стены медленно, но неумолимо сжимались. Это было классическое, безошибочное начало пурги — настоящей, арктической, той, о которой старые поморы складывали легенды.

— Мороз, доложи состояние машин, — приказал Калинов, его голос был ровным, протокольным, лишенным всякой эмоциональной окраски, хотя внутри все сжалось в один тугой ледяной ком. Природа вступала в игру, отбрасывая доску с шахматными фигурами Захарова, и ее атака была куда страшнее, примитивнее и беспощаднее, чем любые технологические уловки. Против стихии не было алгоритма, не было уязвимости, которую можно было бы эксплуатировать. Была только грубая сила и воля к жизни.

— Головной «Вепрь», — сразу откликнулся Дятлов, и в его голосе слышалось напряжение человека, ведшего непрерывный бой с металлом и холодом. — Система отопления салона работает на пределе расчетной мощности. Теплопотери через корпус критические, датчики показывают, что сталь промерзает насквозь в менее защищенных местах. Расход дизеля за последний час вырос на сорок процентов. Двигатель пока держит обороты, но при дальнейшем падении температуры до минус шестидесяти возможны проблемы с запуском из-за загустения моторного масла и парафинизации топлива. Второй «Вепрь» докладывает о нарастающей вибрации в правой гусенице. Подозреваю обледенение в системе натяжения и в опорных катках — ледяная крошка набивается в щели, как цемент.

— Понял. Группа, готовимся к ухудшению. Цифра, прогноз? Хотя бы приблизительный.

— У меня нет доступа к спутниковым метеоданным, майор, — ответил Смирнов, и его пальцы бессильно опустились на клавиатуру. — Каналы мертвы. Но по локальным замерам, по скорости падения давления и нарастанию ветра… это формируется полноценный арктический циклон. Маленький, но ядреный. Скорость ветра может достигнуть ураганных значений — до сорока метров в секунду и выше. Температура, вероятно, упадет ниже минус шестидесяти. Продолжительность… по аналогиям с историческими данными — от двенадцати до тридцати шести часов.

Тридцать шесть часов в ледяном аду, где внешний мир превратится в однородную, кипящую, режущую белизну, а выживание станет единственной, непрерывной и исчерпывающей задачей, отодвигая миссию, долг и саму мысль о Захарове на второй, третий, десятый план. Их высокотехнологичное снаряжение, их сложнейшее оружие — все это мгновенно теряло свою футуристическую ценность, превращаясь в бесполезный хлам перед лицом разъяренной стихии. Пистолет не остановит ветер, а прицел не разглядит цель в снежном хаосе.

— Активируем протокол выживания «Ураган-Арктика», — отчеканил Калинов, переключая внутренний тумблер с режима «преследование» на режим «осада». — Наша первостепенная задача — не двигаться вперед, а сохранить жизнь, технику и способность действовать после окончания бури. Мороз, ищем укрытие. Любую складку местности, торосы, ледяной навал — хоть что-то, что даст хоть какую-то ветровую тень. Хотя бы на пять процентов снизить давление.

— Пытаюсь, майор, но радар подповерхностного зондирования забивается снежной взвесью. Он слеп. Оптические камеры тоже. Видимость — ноль. Мы в «молоке».

Ветер уже выл настоящим, низким басом, ударяя в броню машины с такой силой, что та временами кренилась на несколько градусов, словно легкий катер на волне. Снежная крупа, неотличимая от дробинок мелкого льда, била в стекло и корпус с частотой и силой пулеметной очереди, — оглушительный, не прекращающийся ни на секунду стук. Мир за иллюминатором окончательно исчез, растворился в хаотичном, бешеном танце триллионов белых частиц, несущихся с нечеловеческой скоростью.

— Останавливаемся, — принял единственно верное решение Калинов. — Дальнейшее движение равноценно самоубийству. Формируем круг. Машины — бортами друг к другу. Минимальный интервал. Снижаем профиль, насколько это возможно.

Маневр в таких условиях был сродни цирковому трюку, выполняемому на краю пропасти вслепую. Воронов, облачившись в полный комплект костюма «Шторм» и закрепив на поясе двойной страховочный фал из кевларового волокна, вылез через верхний люк, чтобы координировать движение второго «Вепря» жестами и с помощью портативной УКВ-рации. Шлем с системой панорамного обзора был бесполезен: стекла моментально покрылись ледяной коркой. Калинов наблюдал за ним через бронированный иллюминатор. Снайпер двигался медленно, с невероятной, выверенной годами тренировок цепкостью; его мощная, коренастая фигура едва угадывалась в сплошной ревущей белой пелене. Каждый шаг давался с трудом — он буквально продирался сквозь невидимую, но плотную стену. Ветер пытался сорвать его с крыши, отбросить в небытие, и только низкий центр тяжести и следование правилу «три точки опоры» спасали его.

Потребовалось двадцать мучительных, изматывающих минут, чтобы две многотонные машины, похожие на слепых раненых зверей, развернулись и встали вплотную бортами, образовав подобие крошечного, хрупкого форпоста в бушующей бесконечности. Это был их лагерь, их крепость, их могила — все сразу.

— Глушим двигатели, — распорядился Калинов, чувствуя, как вместе с затихающим гулом дизелей исчезает последняя вибрация, символизирующая жизнь. — Экономим каждый литр топлива. Переходим на аварийное энергоснабжение от бортовых аккумуляторов. Системы жизнеобеспечения — на минимальный, поддерживающий режим.

Гул дизелей стих, и его немедленно, без паузы, сменил оглушительный, всепоглощающий рев бури снаружи. Он был не просто звуком; он был физическим давлением на барабанные перепонки, на психику. Салон начал стремительно, почти осязаемо выстывать. Стрелка цифрового термометра на центральной панели упала с минус тридцати пяти до минус сорока градусов за какие-то пять минут. Они сидели в металлической бронированной коробке, которая медленно, но верно превращалась в морозильную камеру, в саркофаг.

— Достаем аварийные печи, — приказал Калинов, нарушая воцарившееся оцепенение.

Дятлов, его движения замедленные и скованные из-за толстых трехпалых перчаток, извлек из аварийного комплекта две компактные, но мощные газовые печи «Полюс-М». Это были простые до гениальности, но надежные устройства: литой стальной корпус, пьезоэлемент для поджига, точный регулятор пламени. Топливо — баллоны со сжиженным пропаном емкостью три литра каждый. Они давали драгоценное живительное тепло, но имели коварное свойство: при горении выделяли водяной пар, и уже через пятнадцать минут работы на потолке, стенах и всех металлических поверхностях салона начинал оседать густой, колючий иней, быстро превращавшийся в тонкую, но прочную ледяную корку. Влажность воздуха подскакивала, создавая парниковый эффект наоборот: холод становился еще более пронизывающим.

— Экипировка. Проверяем друг у друга. — Калинов встал, его движения, несмотря на холод, оставались четкими, автоматическими, отработанными до мышечной памяти. Он подошел к Смирнову. — Маска. Подшлемник. Плотность прилегания. Кислородный баллон на случай разгерметизации или загазованности салона угарным газом. Проверяем.

Они проверили друг у друга, как саперы перед выходом на минное поле, правильность расположения каждого слоя: термобелье, флисовый утепляющий слой, основной мембранный костюм «Шторм» со встроенными, прошитыми серебряной нитью элементами электрообогрева, работающими теперь от портативных литий-полимерных аккумуляторов малой емкости. На руках — трехпалые утепленные перчатки «Ратник-Арктика» с сенсорными подушечками на указательном и большом пальцах, на ногах — унты на волчьем меху поверх специальных трехслойных термоносков. На голове — подшлемники, балаклавы из флиса и основные защитные шлемы «ШБМ-ПРО» с системой комсвязи и шумоподавления.

— Оружие, — кивнул Калинов Воронову, переходя к следующему пункту протокола.

Снайпер, не говоря ни слова, лишь кивнув, принялся за работу с сосредоточенностью часовщика. Он разложил на складном столе свою снайперскую винтовку ОРСИС Т-5000 в арктическом цифровом камуфляже. Снял магазин на пять патронов, отщелкнул затворную группу, до блеска протер и осмотрел патронник. В условиях экстремального холода стандартная оружейная смазка густела, превращаясь в липкую абразивную пасту, способную заклинить механизм в самый неподходящий момент. Они использовали специальную арктическую смазку «Спутник-А», сохранявшую текучесть и смазывающие свойства до минус шестидесяти градусов по Цельсию. Воронов тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти нанес ее на все движущиеся части, проверил крепление пламегасителя и мощного прицела «Гиперон» с переменной кратностью и встроенным лазерным дальномером. Оптика была их главной, хронической головной болью: резкий перепад температур при выходе из условно теплого салона на мороз вызывал мгновенное запотевание и последующее обледенение линз. Запасных противозапотевающих пленок и баллончиков с химическим составом «Антифог» оставалось в обрез.

— Автоматы, — сказал Калинов, и каждый член группы, как один организм, принялся проверять свое основное оружие. Калинов — компактный «АК-12К» с укороченным стволом. Смирнов — такой же, но с дополнительным подствольным гранатометом, заряженным термобарическими гранатами. Дятлов, консерватор и практик, предпочитал более старый, но не менее надежный в условиях холода «АК-74М» с планкой Пикатинни на цевье. Каждый патрон в магазинах, каждый механизм, каждая пружина были осмотрены, протерты, продуты. В ближнем бою, который мог вспыхнуть в любой момент после бури, в тесноте коридоров «Полярного рубежа», их жизни зависели от абсолютной, безотказной надежности этих механических машин смерти.

— Цифра, продолжай мониторинг эфира. Пытайся поймать что-нибудь. Любую аномалию, любой всплеск на фоне этого шума.

— Пытаюсь, майор, но уровень атмосферных помех зашкаливает, — доложил Смирнов, вглядываясь в мерцающие спектрограммы на своем планшете. — Это… это как пытаться услышать шепот в эпицентре взрыва. Сплошной белый шум. Захаров, если он и работает, то делает это под идеальным прикрытием.

Время потеряло свою привычную размеренность и растянулось, как смола. Они сидели в ледяном, аварийно освещенном салоне, при тусклом, желтоватом свете светодиодных ламп, экономя каждый процент заряда батарей. Вой ветра был постоянным, давящим на психику, почти одушевленным звуковым фоном, проникавшим сквозь броню. Температура внутри стабилизировалась на отметке минус сорок пять. Дыхание вырывалось из-под масок густыми, быстро оседающими клубами пара, покрывая лицевые части масок, остекление шлемов и все поверхности изморозью. Они ели, не снимая перчаток, высококалорийные батончики «Арктика-Энергия» с орехами и злаками, запивая их редкими, бережливыми глотками ледяной воды из армейских термосов «Стелс» с вакуумной изоляцией. Сон был невозможен, преступен. Дремать при такой температуре, даже в спальном мешке, означало рисковать не проснуться, тихо и незаметно уйдя в небытие из-за банального переохлаждения.

Спустя шесть часов непрекращающегося ада началось самое страшное. Ветер достиг скорости, которую Смирнов, сверяясь с показаниями резервного анемометра, оценил в тридцать пять метров в секунду. Это был уже не ветер, это была стена из движущегося дробленого льда, несущаяся со скоростью автомобиля. «Вепрь» затрясло с такой неистовой, бешеной силой, что, казалось, он вот-вот разойдется по сварным швам, разлетится на куски. Снаружи, сквозь всепоглощающий рев, донесся оглушительный, низкочастотный грохот, словно по ним ударили кувалдой размером с небоскреб.

— Торос! — крикнул Дятлов, вцепившись обеими руками в стальной поручень у своего места. — Крупная ледяная глыба! Ударила по левому борту в районе топливного бака!

Удар пришелся сокрушительный, с глухим, металлическим воплем деформируемой стали. Машина резко накренилась, послышался скрежет, скрип и шипение снега, втискиваемого в щели. Система сигнализации на центральном пульте выдала тревожное, мигающее красное предупреждение о структурном повреждении корпуса.

— Давление в салоне? Целостность? — коротко, отрывисто спросил Калинов, уже чувствуя вкус крови на губе, которую он прикусил при ударе.

— Давление держится, разгерметизации нет, — сквозь стиснутые зубы ответил Дятлов, не отрывая глаз от манометра. — Но обшивка вмята серьезно. Если еще один такой удар в то же место…

Второй удар последовал почти сразу, без предупреждения, теперь с правой стороны, в район моторно-трансмиссионного отделения. Это был уже не единичный торос, а целая лавина из обломков льда, гонимая ураганным ветром. Машину бросало из стороны в сторону, как щепку в шторм. Снег намерзал на корпусе, на башне, на орудии таким толстым многотонным слоем, что мог просто раздавить их, похоронив заживо в ледяном саркофаге без всяких шансов на спасение.

— Майор! — крикнул Смирнов, и в его голосе впервые зазвучала откровенная, неподдельная паника. — Аккумуляторы! Заряд падает катастрофически быстрее расчетного! Тепловизионные панорамы, радары, системы связи — все обесточиваю! Но электрообогрев одежды отключается сам по себе! Прошивка не справляется с перегрузками! Осталось менее часа работы на минимальном режиме!

Без внутреннего источника тепла от печей, без встроенного электрообогрева костюмов температура в салоне за полчаса — сорок минут сравнялась бы с уличной. А на улице было минус пятьдесят пять, и температура продолжала падать. При такой температуре сталь становилась хрупкой, как стекло, резиновые уплотнители — ломкими, словно сухие ветки, а человеческое тело, даже самое тренированное, умирало от переохлаждения за считаные минуты, а от обморожения открытых участков кожи — за секунды.

Калинов чувствовал, как холод, который до этого был внешним абстрактным врагом, начинает просачиваться внутрь через многослойную экипировку, через унты, через перчатки. Он ощущал его ледяные, цепкие пальцы на своей коже, сковывающие мышцы, замедляющие мысль, делающие каждое движение вязким и тяжелым. Его старая, глубоко запрятанная клаустрофобия, до этого подавляемая железной волей, начала давать о себе знать где-то в глубине подсознания. Тесный, леденящий, раскачиваемый ураганом салон, заваленный снаряжением, постепенно превращался в его личную, персонифицированную преисподнюю.

— Мороз, варианты? Последний резерв. — Его собственный голос прозвучал хрипло, будто его горло было набито колотым льдом.

— Один. Запустить двигатель. Прогреть салон хотя бы до минус тридцати. Риск колоссальный — при таком обледенении воздухозаборников и выхлопной системы может заклинить турбину наддува. Или выхлопную трубу попросту занесет снегом, и мы задохнемся угарным газом за пять минут. Но другого выхода, майор, я не вижу. Либо греемся и живем, либо медленно замерзаем.

— Делай. Запускай.

Дятлов, с трудом преодолевая сопротивление примерзших тросов и тяг, дернул на себя ручку аварийного механического запуска. Стартер прокрутился с ленивым, утомленным, протяжным звуком, словно ему было больно. Дизель чихнул, выбросив через выхлопную систему клуб едкого черного дыма, и заглох, не схватившись.

— Еще раз! Давай! — скомандовал Калинов.

Вторая попытка. Третья. Двигатель фыркал, кашлял, но не заводился. На четвертой, отчаянной попытке, когда стрелка вольтметра уже ползла к критическому нулю, двигатель наконец схватился, заработал с перебоями, с хлопками и вибрацией, но заработал. Стрелка указателя температуры охлаждающей жидкости медленно, нехотя, с невероятным усилием поползла вверх, с минус пятидесяти к минус сорока пяти. В салон через систему отопления начал поступать жидкий, пропитанный едким запахом солярки, но такой желанный теплый воздух. Он был словно глоток жизни!

Но их передышка, купленная ценой огромного риска, была недолгой, обманчивой. Снаружи, сквозь оглушительный, но уже привычный рев бури, донесся новый, нарастающий звук, — низкий, гулкий, похожий на летящий на сверхзвуке тяжелый бомбардировщик.

— Шквал! Ложись! — предупредил Воронов, инстинктивно пригнувшись и ухватившись за поручень; глаза его сузились до щелочек.

Это был не просто порыв ветра. Это был сконцентрированный удар стихии, кумулятивный снаряд, выпущенный самой Арктикой. «Вепрь» подбросило на воздушной волне, он встал почти на дыбы, замер на мгновение в невероятном, противоестественном положении, а затем с оглушительным, всесокрушающим грохотом повалился на левый бок. Калинов ударился виском о выступающий угол радиостанции: на мгновение в глазах потемнело и вспыхнули искры. Свет погас разом. Аварийное освещение моргнуло один раз желтым предсмертным светом и потухло. Они оказались в полной, абсолютной, давящей темноте, лежа на стене салона, которая стала полом. Сверху на них, с грохотом и лязгом, посыпались незакрепленные предметы: канистры с топливом, ящики с патронами, инструменты, личные вещи. Воздух наполнился пылью и запахом бензина.

— Группа, доложить состояние! Немедленно! — крикнул Калинов, с силой отбрасывая от себя тяжелый рюкзак с элементами питания.

— Воронов. Цел. Оглушен, но в строю, — последовал немедленный, глухой ответ.

— Смирнов. Жив. Кажется, отбил руку, но двигаю ей, — отозвался капитан, и в его голосе послышались болезненные нотки.

— Дятлов… В порядке. Машина… Машина на боку. Двигатель заглох. Системы обесточены полностью. Полный кирдык.

Они были в ловушке. Перевернутая, обесточенная, поврежденная машина, заваленная снегом, а внутри — снаряжением, в самом эпицентре арктического урагана. Температура снова поползла вниз. Теперь уже стремительно, неумолимо.

— Активируем протокол «Анабиоз», — сквозь стиснутые зубы, превозмогая накатывающую тошноту от сотрясения и клаустрофобии, произнес Калинов. Это была последняя, отчаянная, почти ритуальная мера. — Достаем спальные мешки «Зимник» с теплоотражающим внутренним покрытием. Греемся химическими грелками последнего резерва. Минимальная подвижность. Экономим кислород. Молчание.

Они с трудом, на ощупь, в кромешной тьме, нашли аварийные спальные мешки из трехслойного материала «Тасилон». Забрались в них, как в коконы, активировали последние гибкие химические грелки «Тепло-2», которые при контакте с воздухом начинали медленно, но стабильно выделять тепло в течение восьми часов. Это был хоть и жалкий и почти символический, но все же — источник тепла в ледяном аду. Он давал им не комфорт, а шанс. Шанс продержаться.

Калинов лежал в тесном мешке, прижав к груди автомат, как единственную твердыню в рушащемся мире. Холод сжимал его виски стальными обручами, вызывая приступы паники, которые он подавлял исключительно силой воли. Темнота была физически осязаемой, она давила на веки, проникала в мозг. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от ужаса реальности, уйти в себя, в тот самый «аналитический центр», который всегда был его неприступной крепостью. Он пытался представлять себе схемы, алгоритмы, потоки данных, дифференциальные уравнения. Но вместо них перед внутренним взором с навязчивой четкостью вставало лицо Захарова. Не врага, не предателя, а наставника. Человека, который когда-то, на таких же учениях в заполярной тундре учил его читать следы на снегу, определять направление ветра по застругам, — выживать. И сейчас — горькая ирония судьбы — урок продолжался. Захаров бросал им вызов не только своими технологиями, но и самой природой, ее первозданной, необузданной силой. Он проверял их на прочность, на стойкость, на право дойти до финала.

— Держись, Протокол, — сквозь дрему, сквозь вой бури и звон в ушах, услышал он голос Воронова. Тихий, низкий, но абсолютно твердый, как базальт. — Выдержим. Всех. Вытащим.

Это были не слова поддержки, не пустое утешение. Это была констатация факта, основанная на знании и опыте. Вера, лишенная всякой сентиментальности. Вера солдата в солдата.

Калинов до боли стиснул зубы. Нет. Он не сломается. Не здесь. Не так. Протокол требовал завершения миссии. Он будет завершен. Он заставит свои пальцы сжаться на штурмовой винтовке, свой мозг — анализировать обстановку, свое тело — двигаться вперед. Ради долга. Ради этих людей, доверившихся ему. Ради призрака того человека, каким Захаров был когда-то.

Буря бушевала еще десять долгих, бесконечных часов. Десять часов кромешного ада, в течение которых они существовали на самой грани между жизнью и смертью, цепляясь за сознание, за скудное тепло своих тел и химических грелок, за немую, но прочную веру в друг друга. Когда ветер наконец начал стихать, превращаясь из всесокрушающего рева в утробный вой, а затем в прерывистый, завывающий свист, в салоне воцарилась ледяная, мертвая, звенящая тишина. Она была почти так же оглушительна, как и предыдущий грохот. Температура на внутреннем, аналоговом, термометре, не требующем питания, показывала минус пятьдесят восемь градусов.

— Проверяем возможность выхода, — первым нарушил молчание Калинов скрипучим от холода и многочасового молчания голосом. — Байкал, это на тебе. Осторожно.

Воронов, самый крепкий физически, с трудом, с помощью Дятлова отодвинул верхний люк, который теперь находился сбоку, почти у самого «пола». На них обрушилась целая тонна слежавшегося, смерзшегося до твердости бетона, снега. Пришлось работать в тесноте шанцевым инструментом — саперными лопатками, по очереди, сменяя друг друга каждые пять минут, так как силы были на исходе. Через сорок минут они наконец пробили узкий извилистый проход наружу, в мир.

Калинов выбрался первым, отполз в сторону на несколько метров и поднялся. Картина, открывшаяся его глазам, была одновременно сюрреалистичной и величественной. Буря полностью, до неузнаваемости изменила ландшафт. Исчезли все торосы, все неровности, которые были здесь ранее. Все было занесено идеально ровным, ослепительно-белым, искрящимся в утреннем солнце слоем снега, похожим на гигантскую сахарную глазурь. Небо очистилось до хрустальной, пронзительной синевы, и в нем, несмотря на полярный день, горели невероятно яркие, холодные, безжалостные звезды. Тишина стояла абсолютная, звенящая, почти религиозная. После оглушительного, многодневного рева бури она давила на уши, на сознание, была густой и тяжелой.

Их «Вепрь» лежал на боку, как поверженный великан, почти полностью скрытый снежным саваном, из которого торчали лишь фрагменты гусениц и антенна. Второй «Вепрь» стоял на колесах, но был занесен снегом по самую башню, превратившись в белый бесформенный холм.

— Мороз, первоначальная оценка, — сказал Калинов, от его дыхания в воздухе образовывались густые, медленно тающие облака.

Дятлов, с трудом выбравшись из люка и отряхнувшись от снега, уже профессиональным, цепким взглядом осматривал технику.

— Головной… потребуется не менее шести — восьми часов, чтобы с помощью лебедок и домкратов поставить его на колеса и проверить все системы. Возможны скрытые повреждения ходовой части, трансмиссии. Второй… его нужно откапывать минимум два часа, потом прогревать двигатель паяльными лампами и пытаться завести. Шансы… шансы завести есть. Небольшие, но есть.

Калинов медленно кивнул, обводя взглядом свою команду. Бледные, исхудавшие, с обмороженными щеками и запавшими глазами, но — живые. Они выжили. Ценой невероятных усилий, ценою почти всех материальных и моральных ресурсов, но они выжили. Он посмотрел на северо-запад, туда, где по их старым, еще добуревым расчетам должен был находиться Захаров и его «Полярный рубеж». Погода — противник самый беспристрастный и жестокий из всех возможных — проверила их на прочность, на стойкость, на право называться элитой. И они эту проверку прошли. Выдержали. Теперь ничто не стояло между ними и финалом протокола. Только бескрайний, безмолвный лед, горькая правда о прошлом и призраки, которые нужно было либо похоронить, либо приручить. Охота продолжалась.