— Один…

Палец Калинова плавно довел нажатие до конца, ощущая под подушечкой крошечное сопротивление тактильной кнопки детонатора. В мире не стало счета «три». Был только ноль. Абсолютный, безвременный ноль, когда все физические законы свелись к одному — мгновенному высвобождению чудовищной энергии.

Ноль.

Звук ударил не по ушам, а по всему телу сразу — короткий, сконцентрированный, сухой хлопок, похожий на удар огромного стального молота по наковальне. Воздух в тесном коридоре не разошелся ударной волной, а спрессовался в твердую невидимую стену, ударившую Калинова в грудную клетку с силой боксерской перчатки. Мелкие острые осколки векового льда и бетонная крошка зашуршали по кевларовому шлему, словно град по металлической крыше. В нос ударил едкий химический запах — специфическая гарь, сладковатый дым расплавленного пластида «Шмеля», смешанный с озоном от ионизированного воздуха и едкой пылью разрушенного бетона.

Он уже был в движении, инерция его тела опередила сознательную команду мышцам, пока дверь еще вибрировала, издавая низкочастотный гул. Не дверь — ее остатки. Кумулятивная струя не сорвала многопудовую стальную конструкцию с массивных петель. Она прожгла в стальном полотне и раме аккуратное, почти круглое отверстие диаметром с мужской кулак, с оплавленными, зловеще-тускло-красными по краям краями, из которых сочились тонкие струйки дыма. Сквозь эту дыру в броне, эту хирургическую рану в теле «Полярного рубежа» лился едкий серый дым и тусклый искусственный свет изнутри, смешиваясь с пылью в призрачные спирали.

— РЭБ! Белый шум! Протокол — глушение! — Его собственная команда прозвучала в оглушенных взрывом ушах приглушенно, будто из-под толстого слоя воды.

Смирнов, прижавшись спиной к шершавой бетонной стене, уже вводил быстрыми точными движениями пальцев код активации на тактической панели своего подавителя «Шторм-М». Прибор ответил тонким высокочастотным визгом, не слышным для человеческого уха, но ощутимым как физическое давление на барабанные перепонки и виски. Эфирное пространство вокруг них на расстоянии десяти метров должно было превратиться в кипящий непроницаемый кисель из электромагнитных помех, а все пассивные и активные датчики, все камеры наблюдения, все микрофоны Захарова в зоне непосредственного проникновения — ослепнуть и оглохнуть. Время было куплено дорогой ценой — ценой их собственной связи с внешним миром. Теперь они были слепы и глухи для «Центра», для Байкала, для всего, что осталось за этой стальной «раной».

— Вход! За мной! — Голос Калинова сорвался на низкую, хриплую ноту, когда он рванулся вперед и его тело уже было развернуто для броска.

Проем был тесен, неудобен. Пришлось развернуться почти боком, втискивая плечи в оплавленную стальную «рану». Рваный, все еще отдающий жаром металл скреб по кевларовому комбинезону на груди и спине и оставлял на нем темные полосы. Он проскользнул внутрь, как угорь, мгновенно приседая в низкую устойчивую стойку; его «Вереск» с интегрированным глушителем описал короткую выверенную дугу, сканируя секторы по методике «квадрат внутри квадрата».

Перед ним открылся узкий, не более двух метров в ширину, технологический коридор. Стены — голый, шершавый бетон, потолок — ниже, чем снаружи, давящий. Всепоглощающий гул оборудования здесь был громче, плотнее; он вибрировал в костях, отдавался в зубах.

И в этот момент свет погас. Не плавно. Он будто взорвался.

Яркие, слепящие белые стробоскопы, вмурованные в потолок через равные промежутки, замигали с невыносимой, дезориентирующей частотой в десять герц. Мир превратился в хаотичную череду ослепительных, режущих глаза вспышек и мгновений абсолютной, густой темноты. Сетчатка, казалось, горела; в глазах плавали цветные пятна. Любой нормальный, даже тренированный человек застыл бы на месте в панике, пытаясь сориентироваться.

Калинов не был нормальным. Он был Протоколом. Живым алгоритмом.

Он рефлекторно прищурился, сузив поле зрения до узкой щелочки и отсекая прямой, убийственный для ночного видения свет. Периферическим зрением, более устойчивым к таким атакам, он выхватывал очертания. Коридор. Прямой. Пустой. Примерно десять метров. В конце — Т-образная развилка. Его мозг, работавший на пределе, проанализировал данные за миллисекунды. Логика. Стробоскопы — не убивают. Их задача — дезориентировать, ослепить, вызвать временную потерю ориентации. Значит, это приманка. Отвлекающий маневр. А настоящая угроза…

— Турель! Левый нижний угол! — крикнул он, падая на одно колено, и его тело сгруппировалось, уменьшив профиль.

Из почти невидимой ниши в стене, в полуметре от пола, там, где сходились и накладывались друг на друга самые глубокие тени от мелькающих стробоскопов, с мягким, шипящим звуком пневматики выдвинулся короткий, черный, бездушный ствол. Не пулемет — слишком мал. Нечто меньшее, более специализированное. СНВ-1. Сетевая наблюдательная точка. Автоматизированный стрелок-робот.

Он не видел его четко в этом адском световом месиве. Только смутный силуэт, угадываемый по движению. Но ему и не нужно было идеальное зрение. Ему нужно было знать его уязвимые точки, «органы чувств».

Его «Вереск» дернулся в руке дважды, почти без отдачи. Глухие, приглушенные глушителем хлопки, похожие на шлепки по мокрой ткани. Патроны СП-10. Бронебойные, с сердечником из закаленной стали.

Первый выстрел. Четко в область сложного оптического сенсорного блока — «глаз» турели. Бронебойный наконечник пробил защитное стекло, которое треснуло с сухим коротким щелчком, словно лопнувший хрустальный бокал.

Второй выстрел. Смещение на пять сантиметров влево, в блок приводов и сервомоторов наведения. Послышался резкий, металлический скрежет, и ствол турели дернулся, беспомощно затрясшись и упершись в бетон потолка.

— Два в оптику. Три в привод. Протокол — отключение. — Его голос был монотонным, ровным, как голос диктора, зачитывавшего сводку погоды. Никаких эмоций. Только констатация факта.

Турель, лишенная «зрения» и возможности управлять стволом, дергалась в агонии. Из ее ствольного отверстия с шипением брызнули струи едкой ярко-оранжевой несмываемой краски и какой-то раздражающей аэрозольной взвеси — нелетальное оружие, предназначенное для маркировки и временного выведения из строя. Теперь это было неважно. Угроза нейтрализована.

— Проход! Зачистка! Левая сторона! — скомандовал он, откатываясь вправо и освобождая линию огня для следующего бойца.

Воронов был уже там: его массивная фигура заполнила проем, блокируя его собой. Он не стал церемониться с раненым роботом. Его «АК-12» с разложенным прикладом, упертым в плечо, буркнул короткой, контролируемой очередью из трех выстрелов. Не по корпусу турели — по стене вокруг нее, по точке ввода коммуникаций и электропитания. Бронебойные патроны пробили бетон как масло, рванули жгуты проводов, высекая снопы искр, превратили аккуратную нишу в груду дымящегося искрящего хлама. Турель замолкла окончательно, ее ствол безвольно поник.

— Сектор «Альфа», чисто. Угроз нет, — пробасил Воронов. Его взгляд, холодный и прицельный, уже сканировал темные проемы развилки в конце коридора, его палец уже лежал на спусковом крючке.

Смирнов, согнувшись почти в три погибели, проскочил мимо них, прижимая к груди свой «Вепрь». Его свободная рука потянулась к оборванным дымящимся кабелям, торчавшим из разрушенной стены. Он не искал конкретных контактов для подключения. Его задача была противоположной — тотальное разрушение. Он схватил целый жгут, перекусил его мощными кусачками, затем с силой выдрал его из стены с корнем, обрывая резервные линии.

— Связь, локальная сеть: минус. Канал убит. Он перешел на резерв, гарантированно, — доложил Цифра, отбрасывая в сторону дымящиеся остатки проводки. — Но у него есть другие. Многоуровневая система. Мы выбили только первый эшелон.

Калинов медленно поднялся, его колени слегка пружинили. Стробоскопы продолжали свое безумное мелькание, но теперь это был просто раздражающий фоновый шум, не влиявший на его действия. Он окинул взглядом их первый, завоеванный с боем плацдарм. Узкий, пропахший гарью и озоном коридор. «Труп» турели, из которого сочилась оранжевая жидкость. Развилка. Левая ветка — темный, узкий техтоннель, уходящий вглубь; оттуда тянуло запахом машинного масла и старой пыли. Правая — чуть шире, лучше освещенная, вела к массивным полированным дверям грузового лифта и к началу винтовой лестницы из толстенного металлического профиля, уходившей вниз, в самый эпицентр нарастающего, всепоглощающего гула.

И тут его осенило. Он понял. Понял все с кристальной, леденящей ясностью! Это была не настоящая защита. Не попытка остановить их любой ценой. Это был ритуал. Испытание. Первый экзамен. Захаров сознательно дал им пройти. Пропустил через первую, самую примитивную, показную линию обороны. Он проверял. Проверял их скорость реакции, слаженность, выучку, способность действовать в условиях тотальной дезориентации. Проверял его, Игната, способность принимать решения под давлением. И теперь где-то там, внизу, за этими дверями лифта и ступенями лестницы, в сердцевине этого стального сердца он ждал, не тратя дорогие ресурсы на бессмысленные турели, которые все равно не остановят группу спецназа ГРУ на короткой дистанции в ближнем бою.

Он ждал личной встречи. С ним.

Калинов сделал шаг вперед. К развилке. Его «Вереск» был все так же холоден и надежен в руке, магазин все еще полон. Его разум — абсолютно чист от сомнений и посторонних мыслей. Первый барьер пал. Они внутри системы. В пасти зверя.

Он выбрал правый путь. К лестнице. К лифту. К Захарову.

— Понял. Движение дальше. Приоритет — лестница. Лифт — потенциальная ловушка, — сказал он. Его голос вновь обрел стальную безэмоциональную четкость.

И шагнул за угол, в основную, не защищенную показными системами секцию комплекса, где в глубине, в окружении работающего ШУ-9 его ждал наставник, превратившийся в главного антагониста его жизни.