Шесть часов пятнадцать минут арктического утра. «Вепрь-М», похожий на замерзшего доисторического зверя, замер у подножия гигантского ледяного тороса, который вздымался к свинцовому небу, напоминая застывшую океанскую волну монструозных размеров. Дизельный двигатель, проработавший без остановки восемнадцать часов, наконец заглох, и в наступившей оглушительной тишине было слышно лишь шипение колючего снега о раскаленную броню и прерывистое, напряженное дыхание людей. Калинов, преодолевая тяжесть в конечностях, выбрался наружу. Холодный воздух с силой ударил по легким, заставив его на мгновение задержать дыхание. Он медленно, целенаправленно подошел к отвесной ледяной стене, снял утепленную перчатку и провел обнаженной ладонью по неровной, шершавой поверхности. Пальцы, моментально начавшие неметь, ощутили под тонким хрустальным слоем инея ровные, геометрически правильные линии, скрытые вековым льдом.

— Здесь, — произнес он, и его голос, приглушенный ветром, прозвучал как приговор. — Вход. Ищем контрольные точки.

Дятлов, не теряя времени, поднял портативный термограф. На заиндевевшем экране прибора, несмотря на помехи, четко проступил темный, четко очерченный контур массивного прямоугольного люка, скрытого под многометровой толщей льда.

— Сталь; легированная, судя по теплопроводности. Толщина — не менее десяти сантиметров. Полная герметичность. Промерз насквозь, температура в точке совпадает с окружающей. Никаких активных источников тепла.

— Вскрывай. Аккуратно. Без лишнего шума, — отдал приказ Калинов, и его взгляд скользнул по лицам бойцов, застывшим в ожидании.

Мороз, кивнув, достал из аварийного инженерного комплекта компактный, но мощный гидроабразивный резак. Тонкая, как игла, струя воды под чудовищным давлением в семь тысяч атмосфер, смешанная с микроскопическими частицами карбида кремния, с пронзительным воем ударила в ледяную толщу. Образовавшийся пар и ледяная взвесь мгновенно окутали их плотным молочно-белым облаком, оседая на забралах шлемов и стеклах защитных масок густым, непроницаемым инеем. Видимость упала практически до нуля, превратив мир в размытое белое пятно.

— Слепые! Переходим на тактильный контакт и комсвязь! — резко скомандовал Калинов, с силой сдирая с маски ледяную корку, его пальцы скользили по обледеневшему пластику.

Потребовалось ровно сорок семь изматывающих минут непрерывной напряженной работы, чтобы прорезать по периметру весь контур люка. Отрезанная глыба льда с глухим, утробным стуком, отозвавшимся эхом в ледяном безмолвии, отвалилась внутрь, открыв черный бездонный провал в теле ледника. Оттуда, из темноты, потянуло затхлым, тяжелым воздухом, пахнувшим старой индустриальной смазкой и окисленным металлом.

— Первым иду я. — Калинов механически проверил надежность крепления своего укороченного «АК-12К» на разгрузочной системе «Сотник». — За мной — Байкал. Интервал — пять метров. Полная тишина до моего сигнала.

Он сделал глубокий упреждающий вдох и шагнул в зияющую темноту. Ноги в унтах уперлись в массивные, покрытые наледью металлические скобы старой винтовой лестницы, уходившей вниз, в непроглядную черноту. Спускались медленно, ощупью, ощущая каждой клеткой тела холод, исходивший от металла, и давящую тяжесть тысяч тонн льда над головой. Лучи тактических фонарей, настроенных на минимальную мощность, выхватывали из окружающего мрака призрачные очертания покрытых толстым слоем инея стен, свисавшие гирляндами оборванные окисленные кабели, ржавые механизмы непонятного назначения. Воздух с каждым шагом вниз становился все гуще, влажнее, насыщеннее миазмами затхлости. Дышать становилось тяжело, как в парной, но пар этот был ледяным.

«Он знал. Знает. Ведет нас, как дрессированных зверей, по узкому коридору, который выберет сам. Он дергает за ниточки, а мы послушно танцуем». Калинов отчетливо чувствовал, как знакомый предательский холодок страха скребется под ребрами, пытаясь разжать железную хватку самоконтроля. Стены, казалось, сближались с каждым шагом. Потолок, покрытый сталактитами изо льда, неумолимо опускался. Его сознание, отточенное годами криптоанализа и прогнозирования, отчаянно пыталось выстроить трехмерную карту этого подземного ада, но лабиринт, созданный явно не без участия Захарова, не поддавался привычной логике. Это была не просто система тоннелей — это был тщательно продуманный инструмент для методичного разрушения воли.

Через триста метров относительно широкий коллектор, по которому они двигались, внезапно и безо всякого перехода сменился чрезвычайно узким, низким технологическим лазом, больше похожим на вентиляционную шахту. Пришлось двигаться гуськом, пригнувшись почти в три погибели и задевая спиной и снаряжением шершавые обледеневшие стены.

— Протиснуться. Вперед. Дышать тяжело. Воздух спертый. Металл холодный, обжигает даже через ткань. — Его собственный голос, прозвучавший в наушниках, был отрывистым, лишенным эмоций.

Внезапно Воронов, шедший за ним вторым в цепочке, замер и поднял сжатую в кулак руку — универсальный сигнал «стоп».

— Проволока. На высоте щиколотки. Маятниковый взводитель на стене.

Калинов, не разгибаясь, медленно присел на корточки. На высоте щиколотки, чуть припорошенная микроскопическими кристаллами инея, была натянута тонкая, почти невидимая стальная струна. Он проследил за ней взглядом, двигаясь вдоль стены. Струна вела к странному, архаичного вида устройству, прикрепленному к бетонной стене, — старому механическому детонатору с маятниковым взводителем, покрытому толстым слоем ржавчины и льда.

— Мина-ловушка. Не для убийства. Для задержки, для психологического давления, — констатировал Калинов. Его голос был спокоен, но внутри все сжалось в тугой узел. — Цифра, оценка угрозы.

Смирнов, с трудом развернувшись в тесном пространстве, направил на устройство портативный многофункциональный сканер «Аналитик-М».

— Акустическо-вибрационный детонатор. Советский, «ИМ-100», модификация. Сработает на вибрацию определенной частоты или резкий звук выше восьмидесяти децибел. Взрывчатка — тротиловая шашка, около двухсот граммов. Мощности достаточно, чтобы вызвать контролируемое обрушение потолка в этом участке и создать завал. Цель — не убить, а замуровать, остановить, заставить тратить время и ресурсы.

— Нейтрализовать. Тихими методами, — отчеканил Калинов. — Приоритет — сохранение структурной целостности.

Воронов, не дожидаясь дополнительных указаний, уже доставал свой многофункциональный нож. В тесноте, где развернуть даже компактный автомат было физически невозможно, нож с подствольным механизмом был единственным точным оружием. Он прицелился коротким стволом в точку крепления маятникового механизма к стене. Глухой, приглушенный хлопок выстрела патроном «СП-4» прозвучал, как шлепок по мокрой ткани. Пуля ударила точно в основание крепления, деформируя металл. Раздался сухой, металлический щелчок, и маятник, лишенный опоры, замер, безвольно повиснув. Ловушка была обезврежена.

— Обходим. Идем дальше. Повышаем бдительность. — Калинов сделал шаг вперед, но его тело, все еще находившееся во власти адреналина и клаустрофобии, протестовало. Каждый нерв, каждое мышечное волокно кричало о том, чтобы развернуться и бежать, бежать прочь из этого каменного мешка. «Он играет с нами. Как упитанная сытая кошка с дохлой мышкой. Проверяет нашу выдержку. Нашу дисциплину. Мою в первую очередь. Смотрит, когда я сломаюсь».

Они продвигались глубже, и туннель, казалось, в ответ на их упорство, сужался еще сильнее. Теперь приходилось двигаться почти ползком, на четвереньках, отталкиваясь коленями от ледяного скользкого пола. Давление, как физическое, так и психологическое, нарастало с каждой пройденной сотней метров. Калинов отчетливо чувствовал, как стены, покрытые шершавым бетоном и льдом, физически сжимают его грудную клетку, мешая дышать полной грудью. Пульс, обычно ровный и спокойный, участился, отдаваясь в висках глухими, навязчивыми ударами. Он с силой, через усилие воли, заставил себя дышать глубже, медленнее, входить в режим экономии кислорода и сил. Логика. Только холодная, безжалостная логика. Страх — это непозволительная роскошь. Ее здесь нет. Ее не может быть.

— Майор, — прозвучал в наушниках голос Смирнова. — Впереди развилка. Два тоннеля. Левый — шире, уходит под значительный уклон вниз. Правый — уже, но горизонтальный. Оба несут следы недавнего прохождения.

Калинов, превозмогая протест мышц, подполз к месту разветвления. Левый тоннель действительно был чуть шире, позволял идти почти в полный рост, но уходил под крутой уклон вниз, в непроглядную черноту. Правый был уже, как нора, но шел горизонтально, и в его глубине угадывался слабый отраженный свет.

— Он ждет, что мы, как разумные существа, пойдем по широкому. По пути наименьшего сопротивления. Туда, где проще расставить ловушки, где проще контролировать. Где он нас и ждет.

Он перевел взгляд на своих людей, замерших в тесном пространстве. Их лица, освещенные тусклым светом фонарей, были напряженными, осунувшимися, но в глазах читалась несломленная решимость.

— Разделяемся. Байкал и Мороз — со мной, правый тоннель; Цифра — левый, на разведку. Дистанция устойчивой связи в этих условиях — не более пятидесяти метров. При потере контакта более чем на три минуты — немедленный отход к точке сбора у входа. Понятно?

— Принято, — коротко, без колебаний ответил Смирнов и, развернувшись с невероятной для такой тесноты ловкостью, начал пробираться в темный провал левого прохода.

Калинов, сделав последний глубокий вдох, снова двинулся вперед, в непроглядную тесноту правого тоннеля. С каждым метром, с каждым движением его клаустрофобия, эта древняя, животная паника, нарастала, превращаясь из фонового шума в настоящую, физическую боль, сжимавшую виски. Но теперь к ней добавилось новое, еще более тяжелое и гнетущее чувство — предчувствие неминуемой беды, ощущение шага в заранее подготовленную ловушку. Разделение группы в таких условиях было грубейшим нарушением всех основных, фундаментальных протоколов ведения операций в замкнутом пространстве. Но иного выбора, другой тактики у него не оставалось. Они играли по правилам, написанным Захаровым. И ставка в этой смертельной игре была неизмеримо выше, чем просто их жизнь.