— Здравствуй, Куницын, — сказал Александр Павлович. Ему было 34, Куницыну — 28.

Мы перейдём тут на другой стиль, которым писали тогда дневники и письма, а сто лет спустя — исторические романы. То был стиль, когда главная тенденция эпохи ещё не определилась, а потому господствовала поэтика умолчаний. Между фразами делались большие паузы, которые слушатель мог наделить произвольным содержанием. Таким стилем написан был лучший русский исторический роман, похожий более на стихи. В таком стиле можно сообщить, что день был сух и ясен, накануне выпал первый снег, и лицеисты успели поиграть в снежки. Утром следующего дня было морозно. Куницын видел в этом предзнаменование.

Куницын поклонился со скромным достоинством. Как многие умные коротышки, он не пыжился и потому никогда не был смешон.

— Ты хорошо вчера говорил, — сказал император, — и я желаю, чтобы ты продолжал. Мне отчего-то представляется, что вчера ты был ограничен формою приветствия, но в действительности хотел сказать больше.

— Если бы я высказал вашему величеству всё, что думаю о времени сих великих начинаний, церемония открытия и к утру бы не кончилась.

— До утра не обещаю, — улыбнулся император, — но сейчас прошу тебя развить одну идею, показавшуюся мне Zweckmäßigkeit, как говорят у вас в Гёттингене.

Всё-то он узнал про меня, понял Куницын. Это значит, ему показали досье; вероятней всего, знает он и про ту историю, но честность — лучшая политика.

— Ты сказал, что всякая нация должна исходить из своего предназначения в мировом, как ты выразился, концерте. Поясни мне, каково в твоём представлении место России, потому что на этот счёт единого мнения нет ни у нас, ни в Европе. Ты сам понимаешь, что теперь довольно тревожно. Очень вероятно, что нам придётся воевать, и сам же сказал, что мы собрались во времена грозовые. В такие времена хорошо знать, что именно мы защищаем, то есть каково предназначение нашего Отечества.

— Это не моя идея, ваше величество, это идея Шлёцера. Но я это не переваливаю на Шлёцера, просто говорю, что честь открытия не моя.

Он открыто улыбнулся, и так же открыто улыбнулся император.

— В самых общих чертах гёттингенская школа исходит из того, что Земля являет собой организм, антропоморфию, или по крайней мере человек так её воспринимает. Двуполушарность планеты соответствует двуполушарности мозга, определённая симметрия Америки и Африки указывает как бы на вид спереди и вид сзади, генератором идей выступает Европа, мыс же Горн, согласно теории Вальца, указывает на истинную причину неутомимого южноамериканского любострастия.

Они снова улыбнулись, разговор ладился.

— Каждой нации надлежит осознать своё назначение и не переламывать, но развивать его. В этом смысле, ваше величество, я полагаю, что назначение нашего отечества — рождать гениев, и в этом смысле Россия является ещё не до конца осознавшей себя маткой мира.

— Интересно, — сказал император. — В силу каких же это условий Россия рождает гениев? — в чём, конечно, сомневаться нельзя, но любопытно понять причину.

— Полагаю, ваше величество, в силу потребности, — нашёлся Куницын. — Реформы, вами предполагаемые, столь грандиозны, что историческое место как бы освобождается и, подобно вакууму, всасывает в себя фигуру нужного масштаба. Как учит Гессер, история есть потребность. Позволю себе сказать более: не-гении в России не выживают в силу условий хотя бы климатических, ибо уже для того, чтобы спустить ноги с кровати, нужна исключительная вера в то, что это кому-нибудь нужно. Так появляются люди, выкованные условиями суровыми, но изобильными, и сами соответствующие этому определению.

— Ну-ну, — сказал Александр. — Сядем, ибо разговор не быстрый, мне интересно.

— Я очень этому рад, ваше величество. Нет ничего хуже скуки.

— Ну, скучать не придётся, — сказал император загадочно; он любил иногда выразиться так, что вроде и густо, и пусто. — Я полагал, Куницын, ты мне скажешь… ты, может быть, хочешь курить?

— Меня пытались приучить в Германии, ваше величество, но невкусно. Я понюхал бы, с вашего разрешения.

— Ну понюхай, — небрежно разрешил император. — Бабушка покойница очень любила, говорила — проясняет мозги. Так вот, Куницын, я что же говорю: я полагал, ты скажешь мне, что le développement de caractères forts contribue uniquement à la tyrannie.

Это была мысль столь крамольная, что он на всякий случай высказал её по-французски.

— Тирания, ваше величество, не порождает ничего, кроме тирании, — сказал Куницын с той храбростью, с какой высказывают мысль на первый взгляд смелую, а в действительности глубоко комплиментарную. — Тирания слишком легко перерождается в ужасную кровавую диктатуру, что мы видели в Париже. Тирания лишает умственной свободы. В лучшем случае она способна вызвать известную невротизацию, вроде материнских побоев, но cet outil, comme la guillotine, peut être appliqué une fois. После неоднократного применения такого ребёнка следует отнять у родителей.

Александр посмотрел на Куницына с новым интересом.

— И куда же деть? — спросил он странно.

— Излечить такого уродца, я полагаю, способно только здоровое общество; вообще я вчера уже говорил, в меру своего разумения, о порочности домашнего воспитания.

— Это да, это я помню, — сказал император. — Тут, видишь ли, Куницын, какое противоречие. Я потому тебя и позвал, что ты, как мне кажется, думаешь в верном направлении и поможешь мне разрешить одно сомнение. Одно сомнение, — заговорил он медленнее, словно прямо во время беседы тщился разрешить мучающий его вопрос. — Мне тут представили давеча в Москве интересного врача, он преподавал анатомию Гёте и вообще вращался. Сейчас думаю его перевезти сюда, потому что не всякому же первому встречному я могу пожаловаться на ревматизм. А этот как будто сообразительный. И вот он мне сказал: беда российской медицины в том, что она умеет лечить и даже, пожалуй, оперировать, но не умеет выхаживать. Это навело меня на то соображение, что Россия, очень может быть, в самом деле создана рождать гениев. Но исключительно рождать, ибо едва он родится и пригодится, как сразу же от него происходит нежелательное действие.

Некоторое время они молча изучали друг друга; Куницын не отводил глаз, понимая, что если он сейчас не выдержит императорского взгляда, то провалит главный экзамен в своей жизни.

— И вот я думаю, — с усилием проговорил царь, — что тирания в конце концов попадает в замкнутый круг. Она порождает Руссо, а Руссо порождает Робеспьера, который уже рубит головы всем подряд. Надо бы как-то сделать так, чтобы гении порождались, а потом бы куда-то девались, и весьма возможно, что мировой организм, про который ты так увлекательно рассказываешь, должен наконец освоить разделение задач. Европа в силу климатической изнеженности и бурного прошлого не может уже ничего породить, но продолжает нуждаться. Россия может порождать много, много больше, чем ей нужно для нормального развития. Ну это естественная вещь, тут жизнь нервическая, это ты всё правильно изложил. Получается, что в Европе гению неоткуда взяться, а в России некуда деться. Следовательно?

— Следовательно… — Куницын замер, поражённый остротой мысли — не то императорской, не то уже своей собственной. — Нужно наладить в организме здоровый обмен веществ, потому что, если вечно находиться в матке, можно навеки остаться зародышем. Зародышем во всех отношениях — в умственных и нравственных. И такими зародышами мы окружены, ибо они преобладают.

— Ну вот да, — сказал император, как бы получив подтверждение тайных надежд. — Куницын, я не хочу тут Робеспьера. Тут не Франция, и если будет Пугачёв, то это будет резня, и больше ничего. В силу разных причин, которые не время обсуждать, — он понимал, что в серьёзном разговоре миновать эту тему немыслимо, — в силу разных причин у власти в России оказался человек некровожадного нрава и умеренных взглядов. Этим надо воспользоваться, и мне кажется, ты понимаешь мою мысль.

Куницын кивнул, стараясь, чтобы вышло не слишком торопливо.

— Кровь ведь как пускают? — задумчиво продолжал Александр. — Её ведь выпускают наружу, а не внутрь. Внутри она уже была, ничего хорошего не вышло. Я полагаю, Куницын, что делать в России реформы… я сейчас, как ты понимаешь, с тобой говорю как с умным человеком… рано или поздно любой реформатор должен будет отменить себя, и тогда опять пойдёт ерунда. Ослаблять узду не следует, это пробовали, и выходит хуже. Когда я почувствую, что надо опять топать ногами, я просто… ну, у меня это придумано. Я вижу свою старость на Средиземноморье, мне весьма нравится Средиземноморье, я даже писал как-то кому-то, что предпочёл бы в Италии быть уличным акробатом, чем в России царём, и вреда гораздо меньше. Но чтобы в Италии стать акробатом, надо проложить путь, и я надеюсь с помощью Лицея это провести. Мы подумаем, как это назвать.

Эту часть разговора Николай французу не пересказывал, потому что пусть и дальше все думают, будто братец ушёл в Сибирь. Стоило побеждать Наполеона и создавать главную русскую педагогическую утопию, чтобы уйти странствовать в ту часть страны, куда обычно ссылают. Это было бы смешное, неуместное самомучительство вроде раскольничьих самосожжений. Глупее было бы только отправиться на Святую Елену, а ведь такая мысль была — Наполеон уважал братца и писал ему оттуда, нахваливал виды и звал отдохнуть, но дураков нет. Братец прекрасно себя чувствовал в Пьемонте, на берегу Lago Maggiore, и принимал там избранных выпускников Лицея под именем l’abbé Nordiste. Ещё не хватало устраивать ему туда паломничество европейских государей.

— Вот так они и поговорили, — закончил Николай, вставая и прохаживаясь по любимому бильярдному залу любимого Александровского дворца. Он с удовольствием разминал длинные ноги и мельком не мог не залюбоваться своим отражением в любимом венецианском зеркале мастера Молинери. Всё тут было любимое. Уж если ты родился государем, надо хоть чем-то компенсировать неудобства профессии, невзгоды климата, например окружать себя хорошенькими женщинами и любимыми вещами. — На другой день Куницыну прислали орден Святого Владимира, дабы все знали, что этот человек наделён особенными полномочиями, а не просто так преподаёт право. С тех пор Россия представляет собою практически идеальный питомник гениев, с умеренными ограничениями, конечно, и посильной изоляцией. Я думаю, не следует оставлять одарённого ребёнка в семье. Не нужно отпускать его на каникулы. Нужно позволять родителям навещать его, чтобы он порадовался, когда приезжают, и поплакал, когда уезжают. Нужно монашество в скромных дозах, чтобы не происходило слишком частой психологической разрядки и возникало должное напряжение. Нужны физические упражнения и комфорт без роскоши. Нужно, чтобы воспитанник всегда ощущал себя в суровой, но любящей руке. Вы это тоже можете записать, — повторил он со значением, заметив, что де Кюстин смотрит ему в рот с немым обожанием, совершенно забыв о главной миссии.

Николай понял, что вопросов сегодня больше не будет. Это было обычное, увы, следствие царской откровенности: осознав себя допущенным и в каком-то смысле равным, — хорошо, хотя бы сопоставимым, — всякий впадал в состояние рабское. Ещё холоп мог обрадоваться и, так сказать, духовно расправиться; но аристократ или жрец прекрасного растекался совершенной лужей. Хорошо, что Куницын не так говорил с братцем. Николаю самому придётся задать себе все вопросы, и нет уверенности, что Кюстин правильно запомнит.

— Вы спросите, конечно, — сказал Николай небрежно, рассматривая свои ногти и понимая, что эти ногти француз запомнит, а стало быть, и слова сохранятся в уме. — Вы, конечно, спросите: отчего же не сделать государственное устройство таким, чтобы гений мог развернуться, так сказать, pleinement, как называл это Панглос? Почему бы в самом деле — это я действительно заинтересован знать, — почему не обставить жизнь в России такими условиями, чтобы она стремительно двигалась к прогрессу? Почему ей не встать на тот путь, по которому так усердно движется Европа или тоже интересная страна — Североамериканские штаты? Это можно, очень можно было бы сделать. Но, primo, тогда откуда возьмутся гении? У вас они исправно плодились, пока не расшатали страну до полного ничтожества, последний был Бонапарт, спасибо, надорвались. Secundo: дана большая, холодная, с трудным земледелием страна. Народ таков, что распускать его никак невозможно — тут же разбой или всеобщая тупая, безумная лень. Россия тоже умеет удивлять, плюнешь — и попадёшь в парадокс: свобода нужна гениям, а остальные, чуть её получат, первым делом гениев передушат. Ну сами посудите, это как родительский дом: стоит ребёнка в нём задержать — и это ещё хуже, чем запоздалые роды. Любовь становится тесна, забота обременительна, да и родителям надо пожить, не вечно же им хлопотать над выводком! В идеале ребёнка надо воспитывать среди сверстников, не отравляя опекой. Истинная заслуга отечества — вовремя отпустить сына. И если вообразить, что данный сын отечества создаст среди соседей достойную славу родине, чего ещё требовать от него?

Кюстин оживился. Николай нарочно заострял мысль, чтобы нельзя было не ответить.

— Но, ваше величество, — сказал он осторожно, — вы говорите, что гений толкнёт Россию на путь прогресса. Как же можно избежать этого пути? Хотите ли вы лишить Россию всех благ современного передвижения, современного обмена мыслями? Хотите ли вы замедлить её исторический путь?

— Нет, нет! — воскликнул Николай. — Как вы могли подумать!

Кюстин с облегчением улыбнулся.

— Не замедлить, нет! Мы хотим, чтобы исторического пути вообще не было! Какая разница, двигаться к смерти пешком или мчаться на паровой машине? Нам совершенно не нужен прогресс с его неуклонным развратом и порчей нравов. Напротив, Россия лучше всего чувствует себя, когда тормозит. Если бы меня спросили, какой эпитафии я себе желаю, я не нашёл бы лучше таких, например, слов: «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства и всё это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самостоятельности, одними правительственными средствами».

— Чьи это слова?

— Ах, мой милый, — сказал Николай с прелестной улыбкой, — российскому самодержцу всё приходится делать самому. Даже слова для собственного памятника приходится измысливать лично.

— Это очень хорошо сказано, однако, ваше величество, вы не сможете остановить время…

— Время! — рассмеялся Николай. — Ещё одна иллюзия. Время проявляется только в одном: рождаются дети. Так получилось, что на нашей морозной почве, в условиях умеренной тирании, с хорошо развитым образованием — они прекрасно получаются! Я даже сказал бы, что это вообще лучшее, ибо они именно получаются, а всё, к чему население прикладывает руки, выходит так себе. Так вот, к моменту, когда эти дети начинают подтачивать устои, должна быть всего лишь готова тайная тропа наподобие североамериканской, по которой их переправляют в безопасное место. Пусть они там создают чужое процветание, условием которого является прогресс. Наше же процветание возможно лишь при отсутствии прогресса, и нам не надо, не надо, не надо всей этой пошлости! Максимум, на что мы готовы пойти, это железная дорога. Монгольфьер — это уже чересчур.

Кюстин не знал, шутят с ним или делятся заветным, и потому напустил на себя вид вежливо-польщённый, но в каждую секунду готов был с облегчением рассмеяться.

— Я только хотел бы знать, — спросил он не очень уверенно, — как вам удалось так всё устроить с Пушкиным? Всё-таки похороны, многие знали, видели…

Велик, о как велик был соблазн рассказать о похоронах братца, которого тоже многие знали, видели и находили совершенно неузнаваемым! В стране, где можно под видом царя похоронить крашеную куклу, о которой скажут только, что непохож — видать, совесть замучила, — спрятать первого поэта, которого читали пять сотых от населения, не составляет вообще никакого труда; какая разница — сослали, убили, убежал? Куда-то делся. Но тут, он хорошо это знал по бюджетным ведомостям, миллионы пропадали бесследно, беглецы уходили на Дон, невест увозили из-под венца — надо будет, кстати, проследить хоть за супружескими нравами, если уж ничего нельзя поделать с бюрократическим воровством; что им Пушкин? Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда. А если бы вместо «птичка Божия» было сказано «Цезарь Борджиа»? Цезарь Борджиа не знает ни заботы, ни труда. Полноте, да вообще бы никто внимания не обратил! Кто будет дорогу строить? Пушкин. Кто будет на скрипке заниматься? Пушкин. Да и репутация у него в последнее время была двусмысленная, прощаться пришли сотни, скорбели тысячи, а миллионы запомнили только, что погиб из-за бабы. Это они хорошо придумали. Николай вспомнил их последний разговор и задумался.

— Впрочем, — сказал он с грустью, — есть одно непременное условие, которое спасаемый обязан соблюдать. Лотова жена не должна была оглядываться, Эвридике не полагалось останавливаться. А Орфею не следует возвращаться.

— То есть когда-нибудь, со временем…

— Никакого времени, — отрезал Николай. — Возвращаться категорически запрещено.

— Но могу ли я, — начал Кюстин робко. — Могу ли я получить сведения… как-то увидеться, я не знаю, как-то поговорить с ним?

— Его никто не прячет, — сказал Николай. — Поищите, мир велик. Но вы ведь приехали в Россию, а в России его больше нет. Что до особых примет — вам они известны: он совершенно бессмертен и всегда об этом догадывался. У каждой нации должен быть свой Агасфер. Дерзайте, мой милый, попутного ветра в корму! Кто ищет — тот всегда найдёт.