И всё получилось так, как рассчитал Чириков — с тою только разницей, что семья не увидела в этом позора, а напротив, скорее обрадовалась. До них, вероятно, не сразу дошло. Пока ясно было только, что любимая дочь возвращается из долгой отлучки, и отец всегда говорил, что ну его к чёрту, это образование, семья важней. У Пушкина и так называемого Корсакова, чьё исчезновение ещё предстояло объяснить другим ссылками на слабое здоровье, была последняя ночь. Оба чувствовали, что она не последняя, но запастись памятью следует надолго, и потому они почти не говорили.

— Мне никто не будет нужен, — повторяла она.

— Я больше всего беспокоюсь, как ты будешь с ним, — Пушкин отчего-то был уверен, что будет сын. — Я не представляю, как воспитывать вообще. Меня вот не воспитывали. Нельзя, нельзя ни в чём ограничивать. Не знаю, как ты будешь справляться, только об одном прошу тебя: не отдавай его никуда учиться, будь с ним. Семья первое дело. Если бы мы жили в семьях, ничего бы не было, спокойно поженились бы.

— Мы бы не увиделись, — поправила она.

— Да кой чёрт, всё равно нашлись бы. Не отдавай. Я потом найду способ, сбегу как-нибудь, будем путешествовать вместе. Да, и постарайся, чтобы не писал стихов. Я не то чтобы ревную, но два поэта в семье много.

— Умоляю тебя, пиши мне. И присылай всё, что напишешь.

— Я напишу драму, — сказал Пушкин важно. — Драму о переодетой девочке, она жаждала знаний, получила образование, сделалась папессой, а потом забеременела. Это будет про нас.

— Если бы я могла опять одеться мальчиком и остаться с тобой! — прошептала она, и Пушкин даже в этот момент подумал, что надо эту реплику запомнить для пьесы. В нём сидел проклятый механизм, заставлявший всё запоминать и пускать в дело; это было вроде музыкальной машины, где на диск нанесены колышки, об эти колышки зацепляются колокольчики и издают мелодию. Мелодия всегда была ужасна, невыносимо тосклива. Пушкину хотелось плакать, но плакать было стыдно. Ему было невыносимо жаль свою единственную женщину, он знал, что никого никогда не полюбит с такой силой, и вообще нет ничего, кроме любви двух умных подростков: всё остальное близко не подходит к таким высотам. Каков же будет их ребёнок?

Ребёнок благополучно родился в Италии, где Корсаков жил у родительской родни под именем русской княжны Фарятьевой, и роды были даже не особенно мучительны. Пушкин был немедленно извещён и с тех пор отмечал 29 января как второй день рождения — или, точней, день своего второго рождения. Он не раз старался угадать эту дату, но, как и всегда, получил небесную подсказку.