Элис Этелинг.

Дни, проводимые под святыми сводами обители, протекали в неустанных трудах и благоговейной молитве. Леди Элис встретили здесь с тем радушием и тихим достоинством, кои обретаются лишь в приютах, где мирская суета давно уступила престол служению Всевышнему. Утро неизменно возвещалось мерным колокольным звоном, призывающим сестер к заутрене; прохладный, напоённый ладаном воздух каменного храма пробуждал в душе ясность помыслов. Трапеза была сурова и проста — ломоть хлеба, ключевая вода да скудная похлёбка, — однако после долгих часов смиренного труда сия пища казалась слаще королевских яств.

Обитель жила своей сокровенной, но деятельной жизнью. Сюда нескончаемым потоком стекались паломники из самых дальних пределов: одни несли младенцев к святой купели, иные — возлагали десницы на священный браслет, скрепляя нерушимые клятвы и договоры, третьи же молили об убежище от превратностей судьбы и людской несправедливости. И в этом водовороте чужих бед и упований Элис вновь обрела почти забытое, но столь драгоценное чувство — сознание собственной нужности миру.

В один из пасмурных дней пред вратами монастыря появилась молодая женщина. Красота её была необычайна, однако лик, бледный, точно изваянный из мрамора, хранил печать глубокой тревоги. Она вздрагивала от малейшего шороха и беспрестанно озиралась, подобно преследуемой лани, почуявшей близость охотничьих псов.

По завершении утреннего правила к Элис приблизилась настоятельница.

— Благородная леди, — промолвила мать аббатиса, увлекая её в тихую сень монастырского дворика, — я пришла к вам с покорной просьбой.

— Я вся во внимании, достопочтенная матушка, — смиренно отозвалась Элис, готовая внять её словам.

— Вчера под сенью нашей святой обители взыскала убежища леди Мильдрит, кою в народе именуют не иначе как «Мерсийской розой», — начала настоятельница, и голос её обрёл суровую твёрдость. — По пятам за ней следует Свен Годвинсон*… Видно, мало сему нечестивцу было того позора, коим он покрыл себя, похитив и целый год удерживая в неволе аббатису Эдгиву Леоминстерскую**, дабы принудить её к беззаконному браку. Лишь десница Церкви и державное заступничество государя нашего Эдуарда вырвали несчастную из его когтей… И ныне сей хищник избрал новой жертвой сию деву. Она была нареченной невестой Беорна Эстридсена***, злодейски умерщвлённого этим летом… Став нидингом, Свен окончательно отринул честь и совесть.

Мать Эдигифа на мгновение умолкла, точно собирая в кулак остатки своего мужества.

— Мы даровали ей приют под защитой креста… однако же… — Она не договорила, и в этом молчании почудилась тень грядущей грозы.

Элис встретила её взор прямым и ясным взглядом, в котором более не было места прежнему смятению.

— Я внимаю вам, достопочтенная матушка. Какого деяния вы ожидаете от меня? Говорите без утайки.

— Я намерена направить послание государю, вашему высокому дяде, — продолжала аббатиса, и тон её стал вкрадчивым. — Я молю вас присоединить к моим строкам и ваше веское слово. Обители надобен щит против беззакония. — Она понизила голос до шёпота: — И ещё… ваш супруг. Нам ведомо, что он верный вассал короля. Однако же поговаривают, что могущественный эрл Годвин — отец сего притеснителя — весьма благоволит лорду Джеймсу. Кое-кто в своих суждениях дерзает называть их союзниками…

Слова настоятельницы повисли в неподвижном воздухе, точно обнажённый клинок. Элис опустила взор, и мысли её в этот миг были прозрачны и холодны. Здесь, в тишине монастырских стен, всё представлялось в истинном свете: добро и зло не рядились в пышные одежды придворного притворства. Там, в замке, она влачила дни в тени чужой страсти; здесь же перед ней восстала чужая беда, взывающая не к слезам, а к решительному действию.

Когда она вновь подняла голову, в её очах светилась спокойная уверенность принцессы королевской крови.

— Нет, лорд Джеймс не связан союзом с Годвином против правды. Сердце его предано королю Эдуарду. Суть их отношений кроется в ином, — произнесла она и, помедлив, добавила: — Два года назад на эрла Годвина было совершено вероломное нападение, и смерть уже занесла над ним свою косу, но Господу было угодно явить чудо… Мой супруг спас ему жизнь. С тех пор на старом эрле лежит неискуплённый долг жизни. Лорд Джеймс никогда не чинил ему препятствий, хотя и не разделяет его дерзких притязаний на престол.

Она тихо вздохнула, вновь обращая взор к плитам пола.

— Я уразумела вашу нужду, преподобная мать Эдигифа. Я начертаю послание и своему мужу. Пусть он напомнит Годвину о чести и долге.

Сквозь узкую бойницу окна в келью проникал скудный, рассеянный свет; за вековыми каменными стенами несмолкаемо стенало море, и этот глухой, мерный гул стихии казался таинственным эхом, сопровождавшим их сокровенный разговор.

— И ещё, — добавила аббатиса, понизив голос до доверительного шёпота, — бедное дитя пребывает в крайнем смятении духа. Умоляю вас, приклоните к ней свой взор и окружите заботой. Облегчать участь страждущих — дело, в высшей степени угодное Создателю, и я зрю, что ваше сердце не осталось безучастным к сей горькой доле.

Элис подняла глаза, в коих светилась тихая решимость, и смиренно склонила голову в знак согласия.

— Я исполню всё, что в моих силах, дабы стать ей опорой в этот грозный час.

Настоятельница одарила её кротким кивком: