Замок Маккена.

С той минуты, как отряд под предводительством Йенна покинул замок, время словно утратило свой естественный ход. Часы тянулись, как растопленный воск, и каждая минута отзывалась в сердце Эвелин глухой, мучительной болью.

Дети… мои дети… Эта мысль не отпускала её ни на миг.

Она ловила себя на том, что беспрестанно прислушивается — к шагам в коридоре, к крику во дворе, к каждому шороху, будто откуда-то вот-вот донесётся весть. Порой ей казалось, что если бы она поехала вместе с мужчинами, если бы была рядом… Но тут же разум, суровый и беспощадный, говорил ей правду: она не помогла бы — лишь стала бы обузой, слабым звеном, уязвимостью.

И всё же ожидание было тяжелее любого пути.

Она попыталась укрыться в привычном — разложила бумаги, велела принести счётные книги. Работа с цифрами прежде всегда возвращала ей ясность ума и внутренний порядок. Но сегодня строки расплывались перед глазами, цифры теряли смысл, а руки дрожали так, что перо оставляло кляксы.

В кабинете мужчины говорили вполголоса — негромко, напряжённо. Бабушка Оливия и леди Фиона не отходили от Эвелин, словно живой щит. Они брали её за руки, говорили простые, тёплые слова, но даже их забота не могла пробить ту ледяную стену страха, что выросла в её груди.

— Дыши, девочка, — тихо сказала бабушка Оливия, беря Эвелин за руку. Её ладонь была тёплой, крепкой, удивительно спокойной. — Сердце матери чувствует беду, но оно же умеет ждать.

— Я не умею, — вырвалось у нее. — Я не умею ждать, когда мои дети… где-то… — голос сорвался, и я не договорила.

Леди Фиона подошла ближе, положила руку ей на плечо. В её взгляде было столько боли и вины, что мне стало страшно и за неё тоже.

— Эвелин, — сказала она строго, как умела только она, — ты должна быть сильной. Ради них. Ради Йенна. Ради ребёнка, которого носишь. Если ты сейчас сломаешься, это почувствуют все.

— А если они… — я сглотнула.

— Не говори этого! — резко воскликнула бабушка Оливия, и в её голосе прозвучал металл. — В нашем роду не хоронят надежду раньше времени.

И тогда у ворот раздался шум.

К замку приблизился всадник — грязный, израненный, с одеждой, изорванной колючками, и с диким, почти безумным блеском в глазах. Он едва держался в седле, но голос его был громок и резок:

— Послание… для леди Эвелин… срочное…

Ворота распахнулись. Его провели в кабинет.

Когда свиток оказался в руках Эвелин и она развернула его, цвет сошёл с её лица. Губы побелели, дыхание сбилось. Несколько мгновений она просто смотрела на строки, будто не в силах осознать их смысл.

Это было послание от Магнуса.

Холодное. Жёсткое. Лишённое всякой тени человечности.

Он требовал её — только её. В обмен на жизни детей.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи.

— Это ловушка… — глухо произнёс кто-то. — Он не отпустит её… — отозвался другой голос. — Нельзя этого допустить.

Но слова тонули в нарастающем ужасе.

Гонец, всё ещё стоявший у двери, неловко переминался с ноги на ногу, затем полез в свою походную сумку. Он не успел ничего сказать — лорд Ангус шагнул вперёд, резким движением вырвал свёрток из его рук и развернул его прямо на столе.

И все увидели.

Два маленьких башмачка. Один — Оливки. Другой — Лиама.

Мир качнулся.

Крик вырвался из груди Эвелин — не крик даже, а стон, полный такой боли, что у присутствующих дрогнули сердца. Она шагнула вперёд, будто хотела схватить эти жалкие, безмолвные свидетели беды, и пошатнулась.

Эвелин подняла глаза на деда.

— Дедушка… — сказала она. — Если есть хоть малейший шанс…

— Нет, — отрезал он. — Я не отдам ему тебя. Ни живой, ни мёртвой.

— Я пойду, — сказала Эвелин сквозь слёзы. — Если он хочет меня — пусть возьмёт. Но детей он не тронет.

— Ты не пойдёшь одна, — сурово сказал лорд Ангус. — И ты не пойдёшь без нас.

Леди Фиона опустилась рядом с невесткой.

— Прости меня, девочка, — прошептала она. — Если бы я была внимательнее… если бы…

— Не сейчас, — сказала Эвелин, глядя ей в глаза. — Сейчас — только они.

И в тот миг она поняла: страх ещё был в ней, но страх уступал место решимости.

Если судьба требует шага во тьму — она сделает его. Ради своих детей.

Ведь именно для того и был дан ей второй шанс и она исполнит свой долг.

Гонца допрашивали без пощады. Его посадили в темницу, и тени от факелов плясали на его лице, делая и без того недобрые черты ещё мрачнее. Он юлил, путался, но под тяжестью взглядов и резких вопросов начал говорить правду — или то, что знал.

— Я должен был проводить только леди Эвелин, — наконец прохрипел он. — Таков был приказ. Ни отряд, ни стража — никто более. До условленного места. Дальше её встретят другие… и отведут туда, где ждёт лорд Магнус.