Войско Эдуарда Сиварда графа Нортумбрии медленно, но неотвратимо приближалось к землям клана Маклафлин. Тяжёлые шаги хускерлов глухо отдавались в сырой осенней земле; копья покачивались, как тёмный лес, а знамёна Нортумбрии лениво трепетали под ровным северным ветром. Октябрь был мягок, но не обманчив: низкое небо стягивалось свинцовыми тучами, словно сама природа предчувствовала кровь.

Сивард остановил коня на пригорке и долго вглядывался вперёд, туда, где за грядой холмов начинались владения Маклафлинов. Лицо его, суровое и тяжёлое, словно высеченное из камня, не выдавало ни нетерпения, ни сомнений.

— Здесь, — коротко сказал он.

Рог протрубил приказ, и войско, выученное и послушное, принялось разбивать лагерь: шатры выросли, как грибы после дождя, костры разжигались, кони были рассёдланы. Всё происходило без суеты — так действуют люди, привыкшие к войне и уверенные в своём праве.

Сивард вошёл в свой шатёр, где его уже ожидали тэны и маршал. Он снял шлем, провёл рукой по седым, коротко остриженным волосам и сказал негромко, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем:

— У Малькольма Маклафлина будет выбор. Он поднял взгляд. — Сдаться и остаться в живых… или погибнуть.

Маршал склонил голову. — Прикажешь послать гонца, милорд?

— Утром, — ответил Сивард. — Ты, — он указал на стоявшего у входа рослого воина в богатом доспехе, — мой хускерл. Ты отвезёшь ему мой приказ. Без угроз, без лишних слов. Пусть знает: я пришёл не торговаться.

Едва слова эти были сказаны, как полог шатра отдёрнулся, и внутрь вошёл Магнус Маклафлин. Он двигался быстро, почти торопливо, и в глазах его горел странный, лихорадочный огонь. Он даже не поклонился как следует — лишь кивнул, будто старому соратнику.

— Милорд, — произнёс он, и голос его дрогнул от плохо скрываемого торжества, — у меня есть для тебя хорошие новости.

Сивард медленно повернулся к нему. — Говори, — приказал он.

Магнус шагнул ближе, словно смакуя мгновение. — У меня известия о Маккена. Йенн… — он сделал паузу, — я приказал ему долго жить. И с ним ещё лорды, что гостили у него в замке.

В шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит смола в факеле. Тэны переглянулись.

Магнус же продолжил, уже не скрывая довольной улыбки: — А ещё… у меня в заложниках его ублюдки. Дочь и сын.

Сивард не сразу ответил. Он медленно сел на резной походный стул, сцепил пальцы и долго смотрел на Магнуса, словно взвешивая не только его слова, но и саму его душу.

Весть, принесённая Магнусом, не вызвала у Эдуарда Сиварда ни торжества, ни удовлетворения. Напротив — его широкое лицо, обычно суровое, но прямое, потемнело, словно по нему легла тень. Он был воином старой закалки, воспитанным в законе меча и чести, и даже вражда не давала ему права радоваться коварству.

— Где дети? — спросил он наконец.

Голос его был ровен, но в этой ровности слышался холод северного моря. Он поднялся со стула во весь свой исполинский рост и посмотрел на Магнуса сверху вниз.

— Ты передашь их под мою руку, — продолжил Сивард. — Немедля.

Магнус усмехнулся, криво, почти дерзко, и в этой усмешке было больше безумства, чем храбрости. — Ну уж нет, — ответил он, пожав плечами. — Я слишком долго ждал этого часа. Их мать, Эвелин… — он намеренно выговорил имя медленно, смакуя каждый звук, — она придёт за ними сама. Таков мой замысел.

В шатре будто стянулся воздух. Тэны отступили на шаг: все знали этот взгляд Сиварда — взгляд человека, у которого терпение кончилось.

— Замысел? — глухо повторил он.

Сивард помрачнел окончательно. В его глазах не было ярости — только тяжёлое, каменное презрение. — Ты ошибся дверью, Маклафлин. Я честный воин, а не падальщик, что кормится детскими слезами.

Он резко обернулся к входу шатра. — Стража!

Полог откинулся, и внутрь шагнули двое хускерлов, их кольчуги тихо звякнули.

— Схватить Магнуса, — отдал приказ Сивард, и каждое слово звучало как удар молота. Он вновь посмотрел на пленника: — Никто, слышишь ты, грязный шакал, никто не смеет мне перечить. Ни враг, ни мнимый союзник.

Хускерлы заломили Магнусу руки. Тот попытался вырваться, но его дерзость быстро сменилась злобным страхом.

— Выяснить, где дети, — продолжал Сивард, не повышая голоса, — и привезти их в мой лагерь. Живыми и невредимыми.

Он сделал шаг вперёд, и Магнус невольно опустил глаза. — Если хоть волос упадёт с их голов, — медленно добавил Сивард, — ты пожалеешь, что вообще родился на этой земле.

Весть о насильственной смерти Йенна и лордов, брошенная Магнусом между делом, как приманка, задела Сиварда сильнее, чем тот ожидал. Он на миг отвёл взгляд, словно желая скрыть от всех внезапное, тяжёлое чувство — не страх и не сомнение, но глубокое, гнетущее сожаление.

Йенн Маккен… Верный пёс Макбета, да — но верный по-северному: не из подлости, а из долга. Воин, державший слово. Таких Сивард уважал, даже когда они стояли по другую сторону щита.

Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем гнева.