День истаял в непрерывных хлопотах, словно свеча, сгорая ровно и щедро. Эвелин казалось, будто сам замок дышит сегодня иначе — теплее, полнее, роднее. Детей окружили такой заботой, какой она не знала прежде и не смела ожидать.

Бабушка — маленькая, крепкая, с мягкими, но властными руками — почти не выпускала Оливку из объятий. Та сидела у неё на руках, прижимаясь щекой к шерстяной шали, и слушала старинные напевы и сказки, в которых смешивались родовые предания, лесные духи и память о давних битвах. Лиамчик же не знал ни минуты покоя: дядья и братья Эвелин наперебой подхватывали его, сажали на плечи, катали верхом по двору, изображая боевых коней, и смеялись так, что смех их разносился по всему подворью. То же доставалось и Оливке — она визжала от восторга, когда её осторожно подбрасывали к небу, где медленно плыли прозрачные осенние облака.

Бабушка нашла время и для леди Фионы. Разговор их был долгим и закрытым. И хотя, выйдя, Фиона улыбалась — сдержанно, как и положено леди, — Эвелин сразу заметила припухшие веки и покрасневший нос. Было ясно: старшая женщина рода не щадила слов и устроила ей настоящий разнос — не злой, но справедливый, такой, после которого многое встаёт на свои места и уже не смеешь жить по-прежнему.

Мужчины же весь день сходились и расходились, собирались в узкие круги, говорили вполголоса, с тем выражением лиц, какое бывает у людей, знающих цену опасности. Эвелин не лезла с расспросами — она чувствовала: всему своё время.

Лишь перед самым сном Йенн подошёл к ней, когда замок уже стих, и шаги стражи гулко отдавались в коридорах.

— Есть важные вести, — сказал он негромко. — Но расскажу утром. Сейчас — спать. Завтра нам предстоит и провожать одних гостей, и привечать других.

Он улыбнулся ей той спокойной, уверенной улыбкой, которая всегда возвращала Эвелин чувство опоры.

— Всё будет хорошо, радость моя, — добавил Йенн.

Его рука легла ей на плечи, мягко притянула ближе. В этом жесте было больше защиты, чем слов, больше обещаний, чем в любых клятвах. Тревоги дня растворились, как туман над рекой, уступая место тёплой тишине.

А потом мир сузился до дыхания рядом, до знакомого тепла и ощущения дома.

И вскоре они уснули — крепко, без снов, зная, что утро принесёт новые заботы, но и новые силы.

Эвелин.

На следующий день замок простился с молодыми. Сара уехала, держась за руку Хокона, уже не робко, но с той тихой уверенностью, что приходит к женщине, нашедшей своё место в мире, с ними уехал и Лорд Эрик. Осенний ветер трепал плащи всадников, словно спешил унести их счастье дальше, к новым землям и новым обязанностям.

А вот Грегор остался — и это было приметой, говорившей больше, чем любые слова.

Не прошло и часа, как за мной, за леди Оливией и за леди Фионой прислали. Нас пригласили в малый зал — тот самый, где обычно собирались лишь в часы крайней нужды. Уже у дверей я почувствовала: воздух там тяжелее, чем прежде, словно камень стен впитал дурные вести.

В зале были все. Йенн стоял у стола, прямой и собранный. Рядом — Роб и Грегор. Чуть поодаль — мой дед и обретённые дяди и кузены, чьи суровые лица теперь казались мне родными. Лорд Калдун молчал, опершись на спинку кресла. И лорд Малькольм… Малькольм был бледен, словно тень самого себя, но держался с тем упрямым достоинством, какое бывает у людей, уже раз взглянувших смерти в лицо и не желающих отводить взгляд.

И вот тогда нас наконец посвятили во всё.

То, что мы услышали, было дурной вестью — такой, от которой холодеет внутри, даже если сидишь у очага. Опасность была ближе, чем мы думали, и тянулась длинной, змеиной тенью — от Сиварда, от беглого Магнуса, от чужих знамен и, что страшнее всего, внутри самого замка.

Я не удержалась и напомнила им о важном: — Мы так и не знаем, кто предатель. Я сказала это вслух, и слова мои упали в тишину, как камень в колодец. — Слежка за Моли пока не дала ничего.

Мужчины переглянулись. В их взглядах не было уже сомнений — только усталое, суровое решение. Йенн кивнул Калдуну, и голос его прозвучал ровно, но жестко: — Пора действовать. Найти Моли. В темницу.

Так и сделали.

Но когда Моли предстала перед нами — растрёпанная, с блуждающим взглядом, — всё пошло не так, как мы ожидали. Она клялась и божилась, призывала святых и всех чертей разом, уверяя, что никого не знает и ни с кем не встречалась. То она захлёбывалась истерическим смехом, то вдруг оседала, тихо всхлипывая, словно ребёнок.

— Да разве ж я знала, — выкрикивала она, — что милорду понадобится холодная, снулая рыбина, а не горячая шотландская женщина! Да говорила, да хотела, что в этом плохого!

Её слова были грубы, почти непристойны, но за ними не скрывалось ничего, кроме злобы и обиды. Ни имён. Ни встреч. Ни ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Мы ушли ни с чем.

И тогда я поняла по-настоящему: враг умен. Он не только силён — он терпелив. И если предатель всё ещё среди нас, значит самое опасное впереди.

Мы возвращались в малый зал медленно, словно каждый из нас инстинктивно оттягивал миг, когда слова, наконец, будут произнесены вслух. Каменные своды приняли нас прохладной тишиной; узкие окна пропускали мягкий солнечный свет, и он ложился на пол длинными полосами, будто сама судьба чертила между нами невидимые границы. Огонь в камине уже разгорелся — не ярко, но ровно, и его дыхание согревало зал, в котором слишком давно не звучали спокойные речи.