К вечеру лорд Торберн повелел дать большой ужин — не показной пир ради чужого взгляда, но достойное собрание дома, знающего себе цену.

Зал был высок и широк, опирался на массивные каменные столбы, между которыми горели факелы в бронзовых держателях. Пламя дрожало, отбрасывая на стены тени зверей и гербов, словно сама история этого рода встала на стражу. Над высоким помостом висели щиты предков — потемневшие от времени, с насечками от ударов, не скрываемыми, а почитаемыми.

Двор лорда Торберна поражал не столько пышностью, сколько уверенностью в себе. Здесь не было суеты и раболепия — каждый знал своё место и держался с достоинством, будь то седой вассал или юный оруженосец.

За главным столом сидела семья лорда. Его сыновья — Эндрю и Олаф — были крепкими, рослыми мужчинами, в которых легко угадывалась кровь воина. Их жёны — женщины с прямыми спинами и спокойными взглядами — держались сдержанно, но без робости. Внуки, приученные к порядку, сидели тихо, лишь изредка переглядывались и улыбаясь друг другу.

Особое место занимали внуки старшей дочери Торберна — Торы, ставшей женой самого конунга Харальда Сурового. Их присутствие ощущалось почти физически: как напоминание о широте связей этого дома и о том, что его власть простирается далеко за пределы этих каменных стен.

Леди Эвелин, приглашённая на почётное место, невольно отметила, как естественно здесь переплетаются суровость и богатство. Убранство зала было великолепным, но не вычурным: тяжёлые ткани глубоких оттенков, длинные столы из тёмного дерева, серебряные кубки, отражающие свет факелов, и резные блюда, наполненные угощением.

Эвелин усадили по правую руку от лорда Торберна — место почётное, говорившее больше любых слов. В высоком зале под сводами, украшенными резьбой и старыми щитами, гул голосов, звон кубков и тихая музыка менестрелей сливались в единый, торжественный шум.

Стол поражал изобилием.

Жареное мясо дичи, запечённая рыба с травами, хлеба разных сортов, сыры, фрукты, сладкие пироги — всё это было привычно для знатного двора. Но взгляд Эвелин вдруг зацепился за иное.

Котлеты.

Не грубые мясные лепёшки, какие иногда подавали в простых домах, а аккуратные, подрумяненные, с хрустящей корочкой, поданные с чем-то, удивительно напоминавшим соус. Рядом — сэндвичи: ломти хлеба, между которыми лежали мясо, сыр и зелень. Чуть дальше — миски с нарезанными овощами, заправленными лёгкой, свежей смесью масла и трав.

Эвелин на мгновение замерла, забыв о разговоре рядом.

«Не может быть…» — мелькнуло в голове.

Это было слишком знакомо. Слишком… не отсюда.

Она осторожно попробовала один из салатов — и сомнений не осталось. Ни одна местная хозяйка не стала бы резать овощи так, не сочетала бы их именно в такой пропорции. Это была не случайность. Это была память о другом мире.

Её сердце забилось быстрее.

«Значит, в этом доме… есть ещё один», — подумала она, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Лорд Торберн, сидевший рядом, заметил, как изменился её взгляд. Он не повернул головы, но чуть склонился к ней и негромко сказал:

— Вижу, ты внимательна, внучка Ричарда.

Эвелин вздрогнула от этого обращения.

Менестрель как раз закончил песнь о древних походах, и лорд Торберн поднялся со своего места. Шум в зале постепенно стих.

— Друзья и вассалы, — произнёс он звучно, — сегодня в моём доме гостья, чьё имя мне дорого. Леди Эвелин Маккен — внучка Ричарда Корвида, моего лучшего друга, с которым мы делили хлеб, меч и кровь.

В зале прошёл гул — уважительный, внимательный. Многие повернули головы, вглядываясь в молодую женщину, пытаясь уловить сходство с легендарным именем.

Торберн посмотрел на Эвелин уже открыто, и в его взгляде мелькнуло нечто тёплое, почти отеческое.

— Его кровь жива в ней, — добавил он. — А значит, она под защитой моего очага.

Это были слова не только гостеприимства — это было признание.

Эвелин склонила голову, принимая честь, но мысли её были далеко от пира. Она ощущала, как вопросы роятся в голове, как догадка всё крепче пускает корни.

Откуда здесь эти блюда? Кто принёс их в этот дом? И жив ли он — тот, кто помнит другой мир?

Торберн снова сел и, словно между делом, негромко произнёс, не глядя на неё:

— Я вижу, у тебя много вопросов, девочка.

Он сделал глоток из кубка.

— Не здесь. И не сейчас. Мы поговорим об этом позже.

Его голос был спокоен, но в нём звучало обещание — и предупреждение.

Эвелин медленно выдохнула и позволила себе улыбнуться, возвращаясь к роли гостьи. Но внутри уже всё было решено.

Менестрели сменяли друг друга, словно соревнуясь в искусстве: одни пели о древних битвах, другие — о любви и дальних странствиях, третьи — о славе рода Мак Гилле-Бригте. Их голоса то взлетали под своды, то мягко стелились над столами, создавая ощущение праздника, где прошлое и настоящее сидят рядом.

Лорд Торберн наблюдал за гостями из-под тяжёлых век, иногда переглядывался с сыновьями, иногда задерживал взгляд на Эвелин. В этом взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения — лишь внимательное, выжидающее любопытство.