— Милорды, прошу вас в кабинет, там можно спокойно обо всем, что вас интересует поговорить, я дам полный отчет по этим двум годам, — предложил мой управляющий, сэр Дональд.

— Хорошо, только распорядись чтобы разгрузили телеги, сундуки с подарками и свертки пусть снесут в кладовые, но и распорядись, чтобы разместили наших воинов и воинов отряда лорда Хокона.

— Уже милорд, я уже распорядился, взял на себя такую смелость, — важно произнес сэр Дональд.

Кабинет встретил нас полумраком и запахом старого дуба. Сквозь высокие окна кабинета лился щедрый летний свет — ровный, тёплый, почти золотой. Новые остеклённые рамы, ещё пахнущие смолой и свежим деревом, пропускали солнце без искажений, и потому комната была залита ясным сиянием, в котором каждая деталь — резьба на мебели, гербы на стенах, узоры ковров — выступала отчётливо. Тени были мягкими, не тревожными, и даже камин казался здесь лишним в этот светлый час.

Я сделал шаг внутрь, опираясь ладонью о спинку резного кресла, и вдруг тихо, но решительно вошла леди Фиона.

— Вот ты и дома, Йенн, — сказала она, останавливаясь напротив меня. — Мы тебя ждали.

— Я знал, что вернусь, матушка, — ответил я. — Но не думал, что меня не будет столь долго.

Она улыбнулась, но в глазах её блеснула влага.

— Служба у короля — честь, — произнесла она твёрдо. — Но для матери нет службы важнее, чем дождаться сына. Я рада, что судьба была к тебе милостива.

Лорд Хокон, прислонившись к стене, кашлянул, привлекая внимание.

— Ну что ж, — сказал он с привычной хитринкой во взгляде, — вижу, мне здесь места не осталось. Дела замка — не моё дело, это забота клана Маккена. Он подошёл ближе и, понизив голос, добавил, подмигнув мне: — А я осмотрюсь вокруг. Говорят, в таких местах иногда водятся канареечки — поют красиво…

— Смотри, не спугни, они поют лишь для тех, кто умеет слушать — ответил я.

Хокон хмыкнул и направился к двери, но в тот же миг она распахнулась, и внутрь, едва не сбив его с ног, влетел запыхавшийся Роб.

— Прости, лорд, — выпалил он, а затем уставился на меня широко раскрытыми глазами. — Йенн?.. Он шагнул вперёд, схватил меня за плечи и рассмеялся: — Клянусь небом, это ты!

— Я, брат, — сказал я и обнял его крепко. — Живой и, как вижу, не забытый.

— Как же забыть! — вмешался Дональд, подходя ближе. — Мы тут каждый день вспоминали: «Вот бы Йенн увидел, что теперь в замке делается».

Роб отпустил меня, но тут же начал говорить, размахивая руками: — Ты бы видел хозяйство! Эвелин всё переменила. Амбары полны, люди сыты, а работы — хоть отбавляй.

— И всё по уму, — добавил Дональд. — Она сказала: «Порядок — лучшая защита замка». И ведь оказалась права.

Я слушал их, а перед глазами у меня стояла моя жена. Я не мог поверить своему счастью, моя жена и есть красавица с реки, «Персик», как с легкой руки Хокона я в мыслях называл это дивное видение.

«Это ли не божий промысел?»

Я вспомнил, как солнце жадно обрисовывало ее изящные движения, превращая каждую каплю воды на ее коже в сияющий алмаз, прозрачные струи подчеркивали ее грацию, а намокшая ткань, прилипнув к телу, лишь усиливала мое воображение. Как облако каштановых волос, потемневших от влаги, рассыпалось по плечам, вызывая желание дотронуться и ощутить их тяжелую, прохладную шелковистость. Как на короткий миг, показался чувственный овал груди...

Когда я и Хокон вошли зал, перед нами возникло дивное видение — наши речные нимфы шли нам навстречу, осторожно толкая перед собой повозку, в которой сидело двое славных малышей и котята. — «Канареечка!» — «Персик!» — воскликнули я и Хокон одновременно. Я так растерялся, что не сразу понял, что «Персик» и есть моя жена… Эвелин, моя жена — Эвелин.

Удивительное чувство собственника охватило меня, мне захотелось остаться наедине с этой молодой женщиной, глядя на нее, я испытал страстное, непреодолимое желание.

Она улыбалась мне и я был счастлив.

И тут я совсем не понял, почему Эвелин вдруг резко помрачнела, улыбка сошла с её губ, розовые щёчки побледнели, сказала эту сухую речь и собралась уходить. “Хорошо хоть я успел обнять своих детей. У меня дети, они восхитительны! Лиам такой умный и важный, а Оливия просто удивительная! Ладно, я дома, разрешу все трудности, выясню все тайны.”

Роб и Дональд всё говорили, и говорили мне, а я сидел и мечтал о Эвелин. Как вдруг за дверью послышались тяжёлые шаги, и та распахнулась так резко, что солнечный свет дрогнул на стекле. Лорд Хокон вернулся — лицо его было мрачнее тучи, а в глазах горел сдерживаемый гнев.

— Йенн, — бросил он, не утруждая себя поклоном, — олень ты безрогий, ты что натворил!

Я обернулся к нему, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутренне уже напрягся.

— Что случилось? Говори, Хокон. Ты не из тех, кто ходит вокруг да около. И почему я олень, да ещё и безрогий.

Он шагнул ближе, так что свет из окна лег резкой полосой на его лицо.

— Ты бы поосторожнее выбирал слова, — сказал он резко. — Надо думать, кому и что ляпаешь. А безрогий, потому, что жена у тебя святая женщина и истинная леди.