За 9 часов до бала
Замершая толпа запрудивших набережную людей и водители прочно застрявших в пробке автомобилей в безмолвии и оцепенении созерцали опустевший Аничков мост. Никто не решался ступить на его опасную поверхность.
Но вот возник звук приближающейся полицейской сирены. И словно острым ножом проткнул парализующий пузырь ступора.
Толпа вздохнула и ожила.
Самый нетерпеливый и бесшабашный водитель, смекнув, должно быть, что сейчас мост перекроют и он сегодня уже никуда не успеет, рванул вперед. Пронаблюдав, как первопроходец благополучно миновал подозрительное пространство, за ним поспешили остальные автомобили.
Прохожие тоже начали расходиться с набережной Фонтанки, продолжая с тревогой и недоумением оглядываться на пустые гранитные пьедесталы. Многие все-таки предпочитали не ступать на мост и рылись в телефонах, прокладывая обходные маршруты.
Но Митя не ушел. Уязвленное самолюбие требовало сатисфакции[12].
О, как бездарно промахнулся он с решением возникшей на пути головоломки! Да что там бездарно – позорно! И пусть этого позора никто, кроме самого Мити, не увидел, он сам-то о нем знает. А это главное.
Унизительный провал следовало срочно исправлять. А значит, постараться по горячим следам обнаружить хотя бы какую-то подсказку-зацепку для разгадки конной шарады. Хотя бы маленькую ниточку, за которую можно потянуть, разматывая целый клубок загадок.
Парень решил начать с разоблачения рокового силуэта в окне дворца Белосельских-Белозерских. Тем более что – занятное совпадение! – именно с упоминания этого таинственного здания начался Митин сегодняшний день.
Сперва он побродил около роскошного дома, внимательно его оглядывая.
Дворец был похож на гигантскую розово-белую резную шкатулку, хранящую неизвестное, но явно опасное содержимое. И при этом наглухо запертую на ключ.
Огромные атланты неприязненно взирали на юношу сверху и явно не были рады его настырному любопытству. Каждая из белых барочных колонн напоминала запечатывающий палец, приложенный к устам, – жест, призывающий хранить молчание. Пышные белые шторы прильнули к стеклам, надежно скрывая внутреннее убранство. А круглые окна надстройки и вовсе смахивали на крепостные амбразуры, из которых отстреливаются до последнего патрона.
И только величественная, наполовину застекленная дверь парадного входа открывала взору обманчиво доступную мраморную лестницу.
Надо было как-то прорываться внутрь. И для этого представлялось два способа.
Первый: постучать в дверь парадной, представиться и наврать что-нибудь швейцару-охраннику. Дескать, у меня для князя (хозяин вроде князь?) важное известие. Очень срочное, не требующее отлагательства! Вопрос жизни и смерти! Его, конечно, жизни и смерти, не моей.
Но даже если очень повезет и хозяин согласится Митю немедленно принять, то, кроме какой-нибудь гостиной или кабинета, он все равно ничего не увидит. Конечно, есть шанс действовать по обстоятельствам. Например, сбежать от хозяина под каким-нибудь предлогом, а потом вроде как заблудиться и обшарить дом.
А может быть, и не придется обшаривать. Может, в хозяине Митя сразу и узнает роковой силуэт в окне?
Но тут были сложности. Чтобы его приняли, надо как есть представиться молодым князем Горчаковым. Кого попало с улицы во дворец, ясное дело, не пустят.
А дальше? Ладно, Митя-то князь номинальный. А как потом его выходка с проникновением и беганьем по дворцу отразится на репутации отца? Тетушек?
Нет, так лучше не рисковать. Второй способ представлялся гораздо более перспективным. Для него нужно всего лишь использовать уже полученные на необычном факультете знания, а именно превратиться в какое-нибудь мелкое животное: мышь, крысу или кошку. А потом по крысиным ходам, которые непременно существуют в каждом старинном петербургском здании, проникнуть внутрь. И относительно спокойно прогуляться по залам.
Итак, рассмотрим все три варианта. В мышку превратиться легче всего. Но она слишком маленькая, бегает медленно. Больше шансов быть пойманным, если обнаружат.
Самый совершенный стратегический вариант, безусловно, крыса. Пролезет в любую щель, отличная реакция, мобильна и стремительна. Однако Митя крысами брезговал: наверное, опять сказывались аристократические корни, ха-ха.
Оставалась кошка, вернее, кот.
Это если вообще получится превратиться, потому как владел он этим навыком пока не очень хорошо. Ведь учиться технике метаморфоз начинали только на третьем курсе.
Однако на факультете существовало две концепции обучения студентов.
Автором официальной был декан факультета психологии мистических объектов профессор Мурзин-Гундоров. Вся его полнотелая вальяжная фигура рождала ощущение основательности и несуетности. Даже выпущенная поверх солидного жилета внушительная цепь золотых часов как будто призывала заковать в кандалы и тем самым обуздать быстротекущее время.
Профессор требовал, чтобы студенты овладевали знаниями строго поэтапно, поднимаясь к сияющим вершинам истины от ступеньки к ступеньке. И шагали на следующую только после того, как будет досконально освоена предыдущая.
Другую концепцию обучения, полулегальную и оттого особенно популярную, представлял доцент Лядащев. Он был худ, стремителен, обожал диспуты и среди студентов-поклонников имел репутацию гения.
Лядащев ратовал за свободное посещение. Нет, вовсе не за то, что для лентяев: хочу – хожу, не хочу – не хожу. А совсем наоборот. За то, что каждый студент младших курсов имеет право посещать любую лекцию и даже практическое занятие старших курсов.
Во-первых, тогда ребята быстрее сами разберутся, что им надо и что по зубам. Во-вторых, так безошибочно выделится группа наиболее одаренных и перспективных студентов, с которыми можно составить особый план обучения.
Конечно, каждый первокурсник хотел заявить о себе как наиболее одаренном и перспективном. Но еще, пожалуй, сильнее подстегивала полудетская мечта: как можно скорее научиться превращениям. Ведь это так круто!
Весь первый курс ринулся на занятия третьего по метаморфозам. И Митя был в первых рядах.
И тут, к всеобщей досаде, быстро выяснилось, что профессор Мурзин-Гундоров хоть и ретроград, но в чем-то прав. Потому что для усвоения техники перевоплощения ребятам не хватало еще не полученных на первом и втором курсе знаний.
Большинство сдулось и оставило партизанские вылазки на занятия третьекурсников. Но только не Митя.
Его страшно распирало от любопытства и не хватало терпения ждать еще два года, когда такую уникальную практику можно было усвоить прямо сейчас!
Митя с отчаянным энтузиазмом бросился самостоятельно изучать недостающие для понимания темы. И у него уже даже начало вполне сносно получаться, как прибавилась новая проблема. Пропадая на третьем курсе, Митя пропускал занятия на своем первом. Так что и этот пропущенный материал пришлось прорабатывать самостоятельно.
Митя худел, бледнел, засыпал на ходу, но не сдавался.
Зато Лядащев, проходя мимо, каждый раз с любопытством на него поглядывал и поощрительно улыбался. А один раз даже – нет, точно не показалось! – заговорщицки подмигнул.
И вот наконец, когда от Костика Митю отличала только буйная и толком не чесаная за недостатком времени шевелюра, студенту удалось-таки превратиться в мышку!
Костик так радовался успеху друга, что повесил фото этой первой мышки в рамочке у себя в шкафу.
Так что технику превращения в мелких животных Митя в общем освоил. Но, если честно, получалось не всегда.
Злые языка утверждают, что магики-двоечники, вместо того чтобы превратиться в шуструю серую мышку, способны лишь позорно обернуться сломанной компьютерной мышью. Ха-ха! А при попытке перекинуться в крысу у этих бездарностей, дескать, и вовсе выходит… биссектриса! Ведь она, согласно гимназической присказке, «крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам».
Но это, конечно, всего лишь байки невежественных остряков.
Потому что техника метаморфоз в принципе совсем иная. Это как если ты надеваешь чужой костюм. И если процедура выполнена с ошибками, костюм этот будет с прорехами, а то и с оторванным лоскутом, сквозь который проступит твой собственный облик. В крайнем случае кот может оказаться не той породы, какой хотелось бы. Иными словами, все равно что перепутать костюм и взять тот, что висит рядом.
Еще изображение может стробить, как в старом телевизоре, либо рассыпаться на пиксели. Но никаких компьютерных мышей и биссектрис.
Как бы то ни было, стоя перед дворцом Белосельских-Белозерских, Митя решил, что пришла пора применить свое умение не в учебной аудитории, а, так сказать, в полевых условиях.
Он уже начал озираться в поисках относительно укромного уголка для превращения. И вдруг осознал, что чувствует непонятный, но довольно острый дискомфорт. Что-то ему неуловимо, но определенно мешает. Напрягает и предостерегает от совершения задуманного.
Может быть, кто-то наблюдает за ним из-за шторы? Митя пробежал взглядом по рядам высоких окон. Все они по-прежнему были плотно задрапированы пышными шелковыми волнами. Ни одна складка не дрогнула.
Нет, не то. Помеха как будто существовала в собственной Митиной голове. И в то же время он не мог понять, в чем она конкретно заключается.
Парень завернул за угол здания, чтобы перестать светиться под окнами, и вышел на набережную Фонтанки. Принялся вышагивать по граниту, анализируя свои ощущения.
Э-э-э-эм… Версия вырисовывалась только одна: похоже, на дворец наложено мастерски исполненное заклятие-оберег. Заклятие настолько виртуозно сработанное, что распознать его невозможно. Его как бы и нет. В результате охота соваться во дворец у непрошеного гостя исчезает как бы сама собой. Добровольно.
Ну ладно, добровольно – это не Митин случай. Однако волей-неволей приходится признать: с мастером, способным наложить такое филигранное заклятие-оберег, Митя соперничать не может. Силы слишком неравны. Во всяком случае, пока.
Придя к такому грустному выводу, Митя сокрушенно вздохнул и, не удержавшись, скорчил в сторону дворца многообещающе ехидную рожу. А для верности еще погрозил кулаком. По-детсадовски, конечно, получилось. Но это все, на что он был в этот момент способен. Надо же было как-то выпустить пар.
Казалось, бородатые атланты ответили ему злорадными усмешками.
Митя скрежетнул зубами и направился к метро. Несолоно хлебавши, как говорится.