Пока девушка откидывает одеяло, надевает одну из тех шёлковых комбинаций, которые его заводят, и открывает бутылку Dom Pérignon, сенатор Вон Яффер стоит голый перед трёхстворчатым зеркалом в гардеробной и любуется своим телом. Ему шестьдесят четыре, но у него фигура, которой мог бы позавидовать куда более молодой мужчина.

Яффер уже три дня проводит на окраине Сент-Хелены, штат Калифорния, в доме из стекла, камня и красного дерева, нависающем над рекой Напа на консольных опорах. Этот дом — один из нескольких, принадлежащих давнему спонсору сенаторских кампаний. Постель с ним делит тридцатилетняя Стейси Ли — пять-шесть дней каждый месяц, но никогда и нигде так, чтобы жена могла их увидеть. К счастью, как председатель Комитета по торговле, науке и транспорту, он часто ездит по самым дальним углам страны. А поскольку Стейси — успешная художница, чьи картины продаются в самых престижных галереях, у неё гибкий график, позволяющий присоединиться к нему где угодно и когда угодно. На самом деле Стейси зовут Хуан Чон, и она агент китайского правительства — хотя уверена, что он об этом не знает. По мнению Яффера, её живопись — дерьмо, и он почти уверен: всякий, кто покупает эти полотна, тоже китайский агент и использует пекинские деньги, чтобы придать её карьере солидности. Она — прелестная штучка, гибкая и упругая, как юная гимнастка, отлично сложенная, а язык у неё поразительно вертлявый — должно быть, натренирован жизнью во лжи. Яфферу нравится подбрасывать ей правду, которая не имеет для Китая никакой стратегической ценности, вплетая её в такие обманки, что китайцы пойдут не туда. В конце концов хозяева поймут, что она — разыгранная дурочка, после чего её вызовут домой и, возможно, убьют; и он надеется, что это случится не раньше, чем она ему надоест.

Он улыбается своему отражению в трёхстворчатом зеркале, напрягает бицепсы и с гордостью разглядывает своё достоинство.

— Дружище, — говорит он, — если сделать селфи этого, девчонки будут в очередь вставать вокруг квартала.

Сенатор Яффер предпочёл бы, чтобы его называли «Пуленепробиваемым Воном», а не «Тефлоновым Воном». Тем не менее прозвище служит ему неплохо: предупреждает врагов о том, что многие неудачники пытались его уничтожить — и все провалились.

Когда он впервые баллотировался в Конгресс, он утверждал, что был бывалым ветераном войны в Персидском заливе, хотя на деле ни разу не носил оружия и четыре месяца прослужил водителем у генерала. Предприимчивый журналист раскопал правду, и два дня казалось, что кампания трещит по швам. Но затем генерал, который когда-то был любовником матери будущего конгрессмена, состряпал историю о том, как юный Вон, рискуя жизнью, сорвал нападение на командный центр; а в тот же день кандидата другой партии вполне правдоподобно обвинили в домогательствах к пятнадцатилетней девочке. Конгрессмен Яффер победил с перевесом в четырнадцать пунктов.

Тефлоновый Вон во многое не верит, но всем сердцем верит в обман — и в силу семьи. Ни одна ложь никогда ему ничего не стоила, и множество истин, сказанных против него, не принесли его врагам никакой пользы. Его мать, тридцать лет бывшая сенатором США, жива и в девяносто остаётся в здравом уме; у неё есть досье с доказательствами, которых хватит, чтобы отправить в тюрьму по меньшей мере сотню ключевых чиновников, если она того захочет. Его отец, ныне покойный, четыре года был госсекретарём и шесть лет — советником президента по национальной безопасности; большую же часть времени работал успешным инвестиционным банкиром. Его брат — самый влиятельный лоббист на К-стрит; его сестра — руководитель Агентства по охране окружающей среды; один кузен — губернатор; другой — мэр одного из крупнейших городов страны; третий — владелец крупной империи социальных сетей. В основном они не любят — а в некоторых случаях презирают — друг друга, но всегда действуют сообща, чтобы стереть в порошок любого идиота, который станет угрозой для любого из них. В этом, собственно, и смысл семьи.

Утром сенатор проедет полчаса до поместья Аринвальда. Хотя Вон Яффер считает себя человеком весьма харизматичным, он быстро признаёт: у Талмена Аринвальда этой загадочной силы куда больше, чем у всех, кого он когда-либо знал. Сенатор часто пытается проанализировать, в чём причина столь мощной притягательности великого человека, но разбор сложных вопросов — не его сильная сторона. В конце концов он приходит к выводу, что харизма есть у тех мужчин и женщин, которые выделяют больше половых феромонов, чем другие: нас к ним тянет так же, как собак тянет к собакам в течке. Аринвальд не выглядит человеком с ярко выраженным половым темпераментом в привычном смысле, но его заводит что-то — всех что-то заводит, — может быть, власть или смерть. Что бы это ни было, он притягивает других, кто обладает властью, связывает их с собой и вдохновляет — а это и важно. Тефлоновый Вон Яффер хочет быть во внутреннем круге Аринвальда, потому что Аринвальд — победитель среди победителей, а побеждать и значит существовать.

Из спальни Хуан Чон зовёт его голосом школьницы:

— Мне нужен мой большой папочка.

Хотя она говорит на безупречном английском, в голосе у неё есть музыкальность, от которой ему вспоминаются гонконгские ночи — когда Гонконг ещё был волшебным.

— Мой большой папочка большой и готов?

— Так готов, что ты испугаешься, когда увидишь, милая.

Оторвавшись от своего манящего отражения и шагнув в спальню, он с удивлением обнаруживает: его маленькая медовая ловушка даже не разделась. Ещё сильнее он удивляется, увидев другую женщину азиатского происхождения — такую же привлекательную, как Стейси. Хотя и это лакомое блюдо полностью одето, на миг сенатора захлёстывает восторг при мысли, что Стейси устроила тройничок, чтобы ещё сильнее выкачать из него государственные тайны. Но затем незнакомка говорит:

— Империалистическая свинья, — и распыляет ему в лицо что-то прохладное, что мгновенно проваливает его в глубокий сон.

Ему снится, как люди на празднике несут длинных, ярких матерчатых драконов с головами из папье-маше, извивающихся по улицам, освещённым бумажными фонариками; как прекрасные голые женщины танцуют на Великой Китайской стене; как лодки-сампаны, управляемые прекрасными голыми женщинами, скользят по лунным водам гавани Виктория в Гонконге, где ещё больше прекрасных голых женщин резвятся, как русалки. Каждая сцена возбуждает — и в то же время немного пугает. Вон Яффер не понимает, почему красивые женщины должны пугать…

… пока не просыпается, чувствуя на языке сладковатый привкус испаряющегося хлороформа, и не обнаруживает, что лежит раскинутый звездой, а запястья и лодыжки закреплены к стойкам кровати.