Под низким, зловещим небом, на участке в пять акров, на фоне калифорнийских вечнозелёных дубов стоит громадный дом в райтовском стиле — из местного рваного камня и тика, с большими консольными террасами.

Перед домом ждут две чёрные машины, двигатели урчат, из выхлопных труб тянется тонкий пар. Бестелесный голос говорит:

— Это сверхдлинный лимузин. Ты поедешь отдельно, на расстоянии. А я отвлеку её на себя — буду с ней говорить.

Безымянный наклоняется к открытой двери, обращаясь к кому-то на пассажирском сиденье. На лице — нетерпение. Он говорит:

— Доедем за час, Реджина, а у меня ещё два часа срочных телефонных звонков. Я не могу закрыть дела, если меня отвлекают.

Точка зрения переворачивается, и теперь внутри машины — красивая женщина лет тридцати с небольшим. Рядом с ней сидит румяная девочка лет десяти, с волосами, собранными в хвост. Девочка держит плюшевого кролика с болтающимися ушами. Она говорит:

— И мне тоже позвони, папочка. Мы тоже по делу поговорим.

С точки зрения ребёнка видно, как Безымянный наклоняется в салон и целует девочку в щёку. От её дыхания пахнет мятными леденцами. Он говорит:

— Увидимся по ту сторону Зазеркалья, Алиса.

Ухмыляясь, Алиса протягивает кролика. Говоря за него, она нарочно шепелявит:

— Давай попьём чай вмефтe. Вкуфные кекфы и крампеты.

Его шофёр, Роланд, держит открытой заднюю дверь второго лимузина по правому борту.

— Может, доберёмся чуть дольше, чем за час, мистер Огастин. Дождь уже почти над нами.

Второй лимо следует за первым по длинной подъездной дороге, которая огибает озеро в один акр; в мелководье там кормится большая голубая цапля — футов в четыре ростом. Длинная шея поднимается из воды: птица искала малька или лягушку. Скосив голову, пока лимо проезжает мимо, цапля смотрит на Портера Огастина одним кислым жёлтым глазом и издаёт зловещий звук, слышный даже в салоне: быстрое гортанное «кок-кок-кок».

Когда лимузины выходят на шоссе — один за другим, — и небеса с грохотом обрушиваются на землю мокрыми потоками, Портер Огастин делает звонок за звонком, прилежно занимаясь делами, не отвлекаясь ни на что.

Роланд за рулём; перед ним лобовое стекло, забрызганное дождём, дворники ходят туда-сюда в ритме глухих ударов — как обратный отсчёт до взрыва. Впереди поднимается северная башня подвесного моста — бетонная арка, которая в солнечный день могла бы выглядеть величественно. В этом сером свете, размытом туманом и дробным дождём, она стоит, как мрачный портал в собор, где поклоняются странному богу — словно вырванному из лавкрафтовской истории.

Камера, наклонённая вниз с верхушки фонарного столба, берёт в кадр четыре полосы движения — две на север, две на юг; непогода тормозит поток, но машины всё равно идут примерно пятьдесят миль в час.

Другая дорожная камера, наведённая на мост, фиксирует миг, когда чудовищная ударная волна раскачивает гигантскую опорную башню. Конструкция изгибается, словно искривлённая фигура на сюрреалистической картине Сальвадора Дали. Башня трескается; от неё сыплются глыбы бетона и с грохотом бьют по встречному потоку. Рвутся основные тросы, подвески и оттяжки, бешено хлещут воздух. В отблеске внезапно вспыхнувших стоп-сигналов падающий дождь кажется красным. Грузовики, внедорожники и легковушки скользят, сталкиваются, с сокрушительной силой рикошетят друг о друга — один разрушительный удар за другим. Башня рушится, увлекая за собой главный пролёт и северный боковой пролёт; машины, которые ближе всех к мосту, падают в бездну.

Mercedes-лимузин заносит, и поток позади визгом встаёт колом, успев остановиться прежде, чем влететь ему в бок. Портер Огастин распахивает дверь пассажирского салона и выходит в бурю; ливень настолько плотный, что он мгновенно промокает до нитки. Телефон выскальзывает из руки и с треском падает на асфальт. Впереди — другой лимузин, раздавленный в столкновениях с двумя восемнадцатиколёсниками: двери по правому борту вмяты внутрь, двери по левому борту вывернуты и наполовину сорваны с петель, торчат открытыми; окна выбиты; шины взорваны. Один из тягачей — Peterbilt — завершает смертельный занос и складывается ножницами в ту страшную пустоту, где секунду назад был боковой пролёт. Второй грузовик зависает на краю: задняя часть прицепа уже над бездной, водитель карабкается, пытаясь выбраться из перекошенной кабины.

Дорожная камера даёт вид с высоты стервятника на десятки машин и грузовиков, разбросанных по залитому дождём шоссе. Выжившие, в оцепенении, выходят наружу; другие остаются внутри — возможно, скованы травмами или без сознания.

Портер, пошатываясь, идёт к развороченному лимуззину. Дождь трещит и шипит по покрытию; вилы молний рвут облака; по мокрому чёрному асфальту мечутся яркие отблески; гром словно вибрирует из самой земли, как предвестник разрушительного землетрясения. Шоссе усыпано мусором: истолчённым безопасным стеклом, обломками красного пластика, толстыми змеями резинового протектора, содранного с шин восемнадцатиколёсников, колпаками, конвертами и журналами из развороченного фургона почтовой службы — и одним плюшевым кроликом с пуговичными глазами и болтающимися ушами. Игрушка глядит на него из-под размокшего журнала. Сердце колотится так, что с каждым ударом пульсирует зрение; он приседает и тянется за кроликом. Вытаскивая его из-под журнала, он обнаруживает, что издание скрывало отрубленную детскую руку, сжимающую игрушку бледными, закостеневшими пальцами.

В Портере Огастине что-то ломается — не только сердце, но и что-то в разуме, мост между рассудком и чувством. Он проваливается в безумие, которое со временем, в ближайшие недели, пройдёт, но лишь для того, чтобы уступить место всепоглощающей одержимости — яростной решимости отыскать смысл в мире, который внезапно стал бессмысленным. Он поднимает кролика; отрубленная рука лежит сверху, и он прижимает эти драгоценные вещи правой рукой к груди. Алиса где-то рядом, она должна быть рядом, и ей нужна её рука. Он найдёт её и отвезёт в больницу, где руку пришьют обратно. Сейчас врачи умеют творить чудеса. Руку пришьют, Алиса поправится, и со временем эта рука будет работать ничуть не хуже другой. Лимузин. Она должна быть в лимузине — там, где Реджина уже наложила импровизированный жгут на руку дочери, потому что Реджина в любой кризис умеет держать себя в руках, она спокойная, находчивая и действует быстро.

Теперь — к двери по левому борту, которую при столкновении вывернуло и сорвало с петель наполовину. В пассажирском салоне собираются тени — мутные, как болотная вода. У дальней двери, которую выгнуло и продавило с чудовищной силой, Реджина сползла на сиденье. Он не может быть уверен в её состоянии, пока огонь не проносится по буйным небесам — ещё ярче, чем раньше, — и не освещает салон. Её рот приоткрыт, будто ей хочется пить дождь, который косо летит внутрь через разбитое окно; глаза закрыты; тело так неподвижно, что та, кто в нём жила, наверняка уже переселилась в другое тело — в лучшем мире.

Пойти за Реджиной в смерть кажется предпочтительнее, чем оставаться среди живых, будучи мёртвым изнутри. Но Алисы в машине нет, и он не может оставить ребёнка одного в этом жестоком мире. Он должен найти её, срочно отвезти в больницу, пришить руку. Он отходит от лимузина. Как солдат на поле боя после схватки, он бродит среди обломков, среди мёртвых и раненых — оглушённый, но и отчаянный от мысли, что Алиса могла сорваться в бездну и он не успеет добраться до неё вовремя.

Но затем он находит её. Её выбросило из лимуззина; она, должно быть, перекувыркнулась по асфальту и попала под машину — возможно, и не под одну. Он опускается рядом с ней на колени, но Алисы больше нет: только сосуд, в котором она когда-то украшала этот мир. Её уже нельзя целовать, и он целует руку, что держит кролика, рыдает без удержу, снова и снова повторяет её имя, говорит, что ему жаль — так жаль. Он не знает, прошла минута или пять — ему всё равно, — прежде чем этот жалкий день наполняется сиренами, патрульными машинами, скорыми и пожарными.

Слишком поздно.

Роланд, шофёр, пробирается к Портеру.

— О боже. Мистер Огастин. О боже, она была такая славная.

В слезах Роланд падает на колени, а Портер поднимает взгляд от руки дочери; лицо у него страшное, словно вот-вот обрушится в яму горя. Роланд говорит:

— Я останусь с ней, куда бы её ни увезли. Прослежу, чтобы с ней обращались бережно. Не отойду ни на шаг — ни при каких обстоятельствах, — пока вы не вернётесь и не… не оформите всё как надо.

Портер слышит собственный голос будто издалека, будто он уже вышел из тела и уплывает вслед за Алисой:

— Я не могу уйти. Я никогда не смогу уйти. Я умираю здесь.

Роланд говорит:

— Если у Реджины есть шанс, вы должны быть с ней.

— Она ушла. Она мертва.

Роланд говорит:

— Ей очень плохо, но она не ушла. Видите скорую вон там? Врачи сейчас грузят её в скорую. Она жива — и, может быть, жив и ребёнок, которого она носит.

Больница. Зал ожидания отделения интенсивной терапии. Окна, вымытые дождём. Яркий свет. Белые стены и синий кафельный пол. Воздух пахнет сильным дезинфицирующим средством. Тепло тела ещё не высушило одежду Портера — она липнет к нему. Доктор Менгисте сообщает прогноз; его тёмные глаза смотрят прямо, голос звучит уверенно — не потому, что ему не хватает сострадания, а потому, что он знает: в такую минуту прямота и уверенность и есть сущность сострадания, когда ложная надежда — жестокость. Он говорит:

— Если бы она смогла это пережить, ребёнок родился бы мёртвым. Ваш сын уже погиб. Мне очень жаль. Повреждения внутренних органов у Реджины слишком обширны — невозможно даже представить поэтапный план восстановления и трансплантаций. Её можно удерживать в живых только крайними мерами — и то недолго. Мне очень жаль, но она уйдёт ещё до конца дня.

Портер хочет знать, в сознании ли она. Нет. Он спрашивает, есть ли повреждения мозга, и доктор Менгисте отвечает, что, скорее всего, пока нет, но наверняка он сказать не может. Портер спрашивает, больно ли ей; ему отвечают, что нет.

Меряя шагами зал ожидания отделения интенсивной терапии, сжимая голову обеими руками, будто сопротивляясь черепному давлению, которое может его разрушить, Портер говорит:

— Делайте что угодно. Только держите её живой двадцать четыре часа.

Когда доктор Менгисте тихо предлагает, что милосерднее было бы отпустить её прямо сейчас, Портер подходит к врачу вплотную. Он кладёт руки доктору на плечи — как положил бы старому и дорогому другу, умоляя о самой большой услуге в жизни.

— Вы не понимаете, доктор. Мне нужно поговорить с директором больницы — сейчас. Мне нужны исключительные условия. Есть кое-что, что я, возможно, смогу сделать для Реджины. Шанс — безумный. Если вы постараетесь удержать её живой двадцать четыре часа — получится у вас это или нет, — я сделаю пожертвование в фонд больницы. Сто миллионов долларов. Я организую безналичный перевод средств в течение часа.

Переведённая из реанимации, Реджина Огастин лежит в просторной отдельной палате без сознания; моча отводится через катетер; гидратацию поддерживает капельница. Проведена интубация трахеи; она дышит при помощи вентилятора. Её давление, пульс и уровень кислорода в крови тщательно отслеживаются. В палате находятся медсестра и врач; они работают по частному контракту с Портером Огастином, а не с больницей, и подписали соглашения о неразглашении.

Также присутствуют пять техников из Adjuvant, Inc.; они привезли устройство, которое доставили по частям и собрали прямо в палате. Теперь оно шесть футов в длину, пять футов в высоту и четыре фута в ширину; на каждом конце — рабочее место и стопка из трёх мониторов. Экраны светятся цветными изображениями человеческого мозга под разными углами. Медсестре и врачу машина кажется загадочной, но они не задают вопросов ни о ней, ни о других непонятных устройствах.

Медсестра и врач, безусловно, понимают назначение электро-капюшона, который техники Adjuvant надели Реджине на голову. Он несколько отличается по конструкции от того, что им доводилось видеть раньше, и содержит необычно большое количество электродов; от электродов тянутся провода к рабочей станция для проведения ЭЭГ на тележке. На экране ЭЭГ постоянно видно пять дорожек, отслеживающих гамма-, бета-, альфа-, тета- и дельта-волны мозга Реджины — хотя временами их становится двадцать. Команда Adjuvant — трое мужчин и две женщины — переговаривается вполголоса, употребляя жаргон, который для врача и медсестры, должно быть, почти бессмысленен.

Портер стоит у окна. Порой ему трудно вдохнуть. Ни этот симптом, ни постоянная боль в груди не имеют отношения к болезни. На него давит тяжесть горя и вины, утраты и тоски, — и в отчаянии его соблазняет желание умереть. Они с Реджиной не просто муж и жена: они лучшие друзья, партнёры во всех смыслах, сооснователи трёх успешных компаний. Она умнее даже, чем красива; деловой гений, остроумная и смешная, как мало кто из тех, кого он знал. Он не может представить жизнь без неё. А у него — технологическая интуиция настолько развитая, что впору шутить: он, должно быть, общается с внеземной расой, куда более продвинутой, чем человечество, и получает от неё идеи. Но он всего лишь Портер, а она всего лишь Реджина; они полюбили друг друга на первом курсе колледжа — который стал и последним, потому что колледж уже не мог дать им ничего, что им было нужно, после того как они нашли друг друга. Поженившись в девятнадцать и имея на двоих пятнадцать тысяч долларов, теперь они стоят больше тридцати миллиардов — состояние, которое он отдал бы в ту же минуту, если бы мог выкупить дочь у могилы и исцелить умирающую жену. Когда взгляд Портера уходит с бури за окном на бледное отражение в стекле, отвращение к себе заставляет его отвернуться.

Сколько займёт этот процесс, они не знают, но когда оборудование установлено и работает, оказывается, что им нужно шесть часов и сорок минут. Вернее, они считают, что им нужно именно столько; технология ещё в разработке, и у них пока не было того, что они назвали бы безусловным успехом. Если они действительно поймали сознание во всей его сложной детализации — не только память, но и интеллектуальную и эмоциональную способность, во всей конкретности, со всеми нюансами личности, — им ещё предстоит загрузить это в связанную систему суперкомпьютеров Cray и понять: получилось ли у них лишь созвездие данных или, напротив, полностью функционирующая вселенная человеческого разума.

В 11:35 вечера — через четырнадцать с половиной часов после ужаса на мосту — измученная команда Adjuvant уезжает из больницы, забрав оборудование. Уходят и медсестра с врачом, нанятые по частному контракту. Когда Портер подписывает разрешение, старшая медсестра ночной смены снимает интубацию и отключает аппарат искусственной вентиляции. Оставшись с Реджиной наедине, Портер опускает боковое ограждение, забирается на кровать, ложится к ней лицом, берёт её руку — тёплую, но вялую. Он говорит ей, что любит её и будет любить всегда — сколько бы времени ни осталось ему в этом мире, а потом и вечно.

Пока он ждёт, воспоминания приходят сами собой, щедро, без призыва: мгновения страсти, смеха, достижений. Среди них — случай в ночь, когда им было по двадцать четыре. Вернувшись домой после ужина в ресторане, они открывают бутылку каберне, наливают по бокалу и продолжают обсуждать то, что занимало их за столом: плюсы и минусы решения, которое либо выведет их первую компанию на новый уровень, либо гарантирует, что они потеряют над ней контроль и в итоге их выдавят. Реджина — за риск. Портер — против. Поскольку каждый уважает другого, они упёрлись в тупик. Реджина предлагает уладить спор, признав роль случая в жизни, и Портер соглашается. Из шкафа, где лежат игры, которые они любят, она достаёт новую колоду, снимает целлофан, открывает коробку, откладывает джокеров и несколько раз тасует.

Будущее их бизнеса решит тот, кто вытянет карту старше. Реджина веером раскрывает новую колоду, и Портер тянет первым: десятка треф. Она вытаскивает карту, откладывает колоду, переворачивает: туз бубен. Они рискуют — как она и хотела, — и решение оказывается настолько удачным, что уже через шестнадцать месяцев они становятся миллиардерами и садятся в разгоняющийся поезд успеха, который, при огромной работе, уносит их намного дальше всего, о чём они осмеливались мечтать.

Он вспоминает и другой момент — девять лет спустя после той счастливой ночи, вечером в день седьмого дня рождения Алисы. Девочка взахлёб рассказывает карточный фокус, который учитель показал в школе. Реджина достаёт колоду и начинает поражать дочь — и Портера не меньше — серией трюков, которые выглядят настоящей магией. Портер удивляется: где она научилась так обращаться с картами? Реджина хитро подмигивает, улыбается и говорит:

— Помнишь, я рассказывала: летом перед колледжем я работала в шоу в Disneyland, ассистировала иллюзионисту? Так вот, он был ещё и карточным мастером. Каждая новая колода выходит из коробки в одном и том же порядке — ты знаешь, что у тебя в руках, ещё до того, как начал. Он мог тасовать сколько угодно, контролируя карты, раскладывая их ровно в том порядке, какой хотел. Меня это заворожило. Он меня научил. Это, пожалуй, было самым трудным, чему я когда-либо училась, и я держу навык в тонусе — не смею заржаветь.

Портер смотрит на неё в изумлении.

— Ты мне никогда об этом не говорила.

Реджина снова подмигивает и отвечает:

— Такой навык менее полезен, если все знают, что он у тебя есть. Я прибегала к нему всего два раза, милый, и так рада, что прибегла.

Первый раз сделал их миллиардерами. Второй раз разрешил спор о том, заводить ли ребёнка сейчас или подождать ещё два-три года. Теперь Алиса просит ещё фокусов. Реджина тасует и кладёт на стол рядом три карты рубашкой вверх. Переворачивает первую: туз бубен — и возвращает его в колоду. Переворачивает вторую из трёх: снова туз бубен — и опять вставляет в колоду. Третья карта — туз бубен. Она тасует снова, переворачивает всю колоду лицом вверх и раскрывает веером на столе дугой, предлагая Алисе найти все три туза бубен — но там только один. Девочка визжит от восторга и хлопает в ладоши. Портер говорит Реджине — лучшей из возможных жён:

— Значит, может, в следующий раз тасую я?

Реджина отвечает:

— Тогда, может, в следующий раз решим вопрос костями.

Боже, как же он её любит.

Его вырывает из реки воспоминаний сигнал тревоги на мониторе сердечного ритма. В 12:14 ночи — уже этого нового, страшного дня — он лежит на боку, лицом к Реджине, обнимая её в последний раз; её большое сердце перестаёт бороться. Для неё конец этой жизни пришёл — и вместе с ним начало другой, в мире за пределами. Если бы он в это не верил, он оборвал бы свою жизнь прямо сейчас. Но он будет жить дальше — живым для всех, хотя наполовину мёртвым внутри.

И, возможно, в Adjuvant будет сохранена версия Реджины Огастин, — чтобы, может быть, они могли говорить, вместе решая будущее, когда оно наваливается, как цунами: уже без колоды карт, без её прикосновения, без её поцелуя, без её успокаивающего присутствия, когда он просыпается ночью в когтях ужаса.

Это странное многосенсорное погружение в виртуальную реальность восстановленных воспоминаний — его и чужих — заканчивается. Укрепления амнезии рушатся. Тот, кто был Безымянным, теперь сидит слепым с широко открытыми глазами. Портер Огастин — потрясённый, дрожащий — ждёт ещё несколько минут, прежде чем снимает специальные очки.

Экран на стене снова темнеет.

Он один за U-образным столом для совещаний — в пяти этажах под землёй. Ховард, которого он теперь знает как своего отца, проявил такт: дал ему время побыть одному, чтобы прийти в себя после пережитого. И подготовиться к удару того, что будет дальше.