Они хотят знать, кто он такой, и он не может сказать им, что сам не знает, поэтому говорит, что он Эдвард Рочестер и что работает на одну организацию — он и вправду произносит «агентство», придавая этому оттенок федерального ведомства с широкими полномочиями. Он уверяет, что это всё, что ему разрешено сообщить, пока он не услышит их историю.

Они поднимаются на главный уровень, выходят из молла через универмаг и садятся в пустынной ночи на большую каменную скамью полукругом — когда-то здесь покупательница могла ждать с пакетами, пока супруг подъезжал на машине.

Безымянный отправляет Тузу Бубен срочное зашифрованное сообщение: СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА. ТРОЕ МЕРТВЫ. ТРОЕ СПАСЕНЫ. НУЖНА ЗАЧИСТКА. МАКСИМАЛЬНАЯ ДЕЛИКАТНОСТЬ.

У организации есть серьёзные ресурсы во многих крупных городах, и один из них — Финикс. Ему не нужно сообщать Тузу Бубен своё местоположение, потому что, пока телефон включён, они смогут зафиксировать его координаты по GPS.

Мать, Иви, сильно потрясена. Она пытается рассказать свою историю, но голос срывается, и снова и снова её побеждают слёзы.

Астерия сидит, обняв маму, и утешает её. Эта девочка — нечто особенное. Она остаётся спокойной, голос ровный, и кратко излагает последние события. Большая история о том, как они с матерью попали в Ретрит в Нью-Мексико и по каким местам их носило по стране в их пинбольном существовании, потребует куда больше времени, чем у них сейчас есть.

Безымянный не может оторвать от них взгляд — не потому, что обе красивы, а потому, что они живы. Он не подвёл их, и, спасая их, чувствует, до какой-то степени искупил свою вину за то, что подвёл других — таких же — где-то в забытом прошлом. Будь они хоть неприметны, как пыль под ногами, он всё равно был бы заворожён ими, потому что они живы. К тому же нет ничего необычного в том, что красота становится целью тёмных сил. История зла такова: сначала злые люди стремятся уничтожить невинность, потому что невинность — это красота, а потом пытаются уничтожить то, что просто красиво, потому что оно напоминает им о невинности, от которой они сами отреклись.

История Рэйнера Раджа проще и не так пугает, но по-своему печальна. Овдовевший, бездетный, оставшийся без работы не по своей вине, с друзьями, разметёнными силами, которые так долго разрывали это общество на части, он вполне закономерно перешёл в режим выживания.

Этим троим некуда идти, у них нет жизни, в которую они хотели бы — или могли бы — вернуться. Используя глубокие карманы организации и гений Туза Бубен, Безымянный может дать им новое начало, если они позволят.

Он не менее одинок, чем они, и не меньше оторван от своего прошлого. Но он не может сделать для себя то, что способен сделать для них. Он подозревает, что надвигающийся тоталитарный ужас, который он недавно предвидел, включая массовые убийства масштаба сталинских и гитлеровских, потребует от него оставаться безымянным и вскоре взяться за миссию, которая в конце концов его и погубит.

Безымянный идёт рядом с матерью, а Астерия и Рэйнер, оставшиеся на каменной скамье, ведут тихий разговор — свой, отдельный.

Парковка — мрачный лунный пейзаж; пустые бетонные клумбы без деревьев похожи на загадочные симметричные кратеры. Рядом с Иви небо кажется беззвёздным, а настоящая луна — молотком с шаровым бойком, который вечно грозит нанести тяжёлый удар. Хотя её и дочь спасли от изнасилования и рабства и хотя она благодарна, сейчас она не способна ни на какую радость: она так же потеряна, как ребёнок в первобытном лесу. Она не понимает, почему годами таскала Астерию сквозь бесконечную путаницу, лишения и испытания, и как могла так беспечно подвергать её рискам, неизбежным в отношениях с мужчинами того типа, к которому её тянет, — и всё это привело к безумию Ретритa. Она любит дочь каждой клеткой сердца, больше, чем любит себя, неизмеримо больше. Безымянному ясно, что Иви почти не любит себя — если любит вообще. Она не зла, но привычка заплывать в опасные течения делает её угрозой для девочки. И всё же её искупают способность чувствовать вину и то, как искренне — пусть и ошибочно — она жаждет найти смысл самой себя.

— Сколько прошло с тех пор, как вы ушли от матери?

— Двенадцать лет. С тех пор как мне было восемнадцать.

— За всё это время вы с ней говорили?

— Я пыталась, может, года четыре назад, но к тому времени её уже год как не стало. Сердце было слабое. Всё равно ничего бы не вышло. Я не смогла бы вернуться к тому… в том… в каком я тогда была состоянии. Я не смогла бы вернуться к тому — никогда.

— Отец Астерии?

— Передозировка наркотиков, как я слышала. Она его никогда не знала.

Иви останавливается и стоит, глядя на звёзды — которые, как ни странно, действительно там, наверху.

— Пару лет назад Астерия прочитала мне научно-фантастический рассказ про космического исследователя. Его корабль должен взорваться, и он спасается в капсуле анабиоза. Он дрейфует среди звёзд две тысячи лет, не старея, и когда капсула наконец приносит его обратно на Землю, ничего не изменилось. Всё точно такое же, как было, когда он улетел: люди, всё вокруг — словно время на Земле тоже остановилось, пока его не было. Очень странный рассказ. Мне он был непонятен, но я так и не смогла выбросить его из головы.

Её взгляд перебегает от одной точки на небе к другой, словно она ищет определённое созвездие.

Безымянный говорит:

— Мы можем дать вам с Астерией новую жизнь: дом, работу, которая вам понравится и покажется достойной; для неё — первоклассное образование. Безопасность, стабильность, достоинство. Я не буду частью вашей новой жизни. Речь не обо мне. Скоро сюда приедут люди, чтобы зачистить то, что мы оставили внизу, и взять вас обеих под своё крыло. Это хорошие люди, и место, откуда они, — полная противоположность Ретриту. Позже они всё объяснят, ответят на вопросы, но им нужно будет быстро уехать отсюда. Что вы скажете?

От звёзд её взгляд опускается к его глазам, и после паузы она говорит:

— Вы появились из ниоткуда.

Он кивает, но не объясняет.

— Вы доверитесь мне, Иви Эймс?

— Я была настолько глупа, что в прошлом доверялась самой последней дряни, — говорит она, — и даже я вижу: вы — полная противоположность им. Какой же дурой надо быть, чтобы вам не довериться?

Иви и Рэйнер остаются на каменной скамье, а Астерия идёт рядом с Безымянным под пылающим морем звёзд и под луной, которая, кажется, тратит больше света на неё, чем на всё остальное.

Они уже некоторое время разговаривают, когда он говорит:

— Скажу честно. Когда я впервые услышал твою историю про Ретрит, мне показалось, что твоя мама мне не нравится, но я почти полностью изменил мнение.

Девочка улыбается и кивает.

— В ней нет ничего плохого, и много хорошего. Просто вот что… мама хочет быть свободной, но не знает, от чего именно, и не знает как. Если бы мы могли остановить её скитания по стране от края до края — поиски чего-то, что она не может назвать, поиски в каждом странном месте, — если бы мы могли просто осесть где-нибудь, я сумею помочь ей разобраться.

Она останавливается в точности там, где остановилась её мать, но это место кажется другим.

Безымянный говорит:

— Ты сама это уже поняла, да?

— Про маму? Да. Она хочет свободы, но путает её с другими вещами. А свобода у неё всегда была — она в ней с рождения, в нас обеих, — просто нужно узнать её и решиться открыть её в себе, как подарок.

Эта девочка и так впечатлила его. Теперь она поражает.

— Ты быстро повзрослела, Астерия.

— Я рано выросла, но не так уж быстро. Это были двенадцать длинных лет, мистер Рочестер.

Иви и Астерия идут вместе, рука в руке, а Безымянный и Рэйнер Радж сидят на полукруглой скамье. В этом кротком гиганте есть какая-то мягкость — не рассчитанная и, кажется, неосознаваемая им самим.

Когда Безымянный спрашивает о трёх словах, вытатуированных на мощном предплечье Рэйнера, неудивительно, что за ними стоит история: мир — библиотека, и каждый человек в нём — целая полка историй. Когда молл процветал, в одном из его ресторанов — не из обычных сетевых заведений, а в местной точке — была закусочная, принадлежавшая человеку по имени Сидни Зилберман; Рэйнер подружился с ним, годами обедая там. На правой руке Сидни были вытатуированы странные знаки, которые оказались словами на иврите, но для Рэйнера совсем не выглядели как слова. По словам Сидни, его отец — Маскиль Зилберман — пережил Освенцим и после Второй мировой войны эмигрировал в Соединённые Штаты. Нацисты вытатуировали у него на руке лагерный номер, и дальше к нему обращались по этому номеру, словно это было его имя. Его объявили собственностью Рейха. Когда Маскиль приехал в Америку, он на часть первых заработанных денег вывел эти цифры с руки и заменил их словами на иврите — словами, которые отрицали, что он чья-либо собственность, и утверждали его свободу. Годы спустя, когда Маскиль умер, Сидни набил на руке те же слова — в знак уважения к любимому отцу и как празднование жизни старика. Сидни говорил, что эти слова поддерживают в нём дух и дают мужество в тяжёлые времена. Когда торговый центр разорился — вместе со множеством других предприятий, — Сидни переехал в Техас, а мир стал темнеть неделя за неделей; когда уход в бункер показался мудрым шагом, кроткий Рэйнер решил, что эти слова, как и для Сидни, будут поддерживать в нём дух и давать мужество — пусть он и не еврей. Татуировщику иврит показался слишком сложным для иглы, зато он согласился набить слова в латинизированной записи — yeled shel HaShem. Для Рэйнера это утверждение — многое: память о друге, который теперь далеко; выражение надежды; заявление, что и он тоже не чья-то собственность; напоминание быть смелым даже перед лицом ужаса. Хотя в сущности оно означает одно: дитя Божье.

В свете недавних видений Америки, оказавшейся в железной хватке тоталитарных массовых убийц, история Рэйнера трогает Безымянного сильнее, чем тронула бы год назад. Прежде чем задать главный вопрос, он минуту сидит молча, закрыв глаза. Затем смотрит на большого человека.

— Им нужен кто-то рядом. Иви не помешал бы отец — человек, достаточно мудрый, чтобы она могла уважать его. Астерии не помешал бы дедушка. Семья — это клей, который скрепляет мир, даже если это не семья одной крови. Как думаете, вы сможете о них заботиться?

— Я уже забочусь. У девочки есть такой дух… напоминает мне Перл, мою жену. А у матери он есть, только она не знает, что он у неё есть.

— Это будет означать: больше не прятаться ни от чего. Это будет означать: быть рядом с ними, что бы ни оказалось впереди.

Рэйнер наклоняет голову, глядя на Безымянного: один глаз в лунном свете, другой — в тени.

— Вы тоже чувствуете, что это надвигается.

— Так что скажете, мистер Радж?

— Отцом я никогда не был, значит, и дедушкой тоже. Думаю, мог бы стать… наполовину неплохим — так сказать, почётным. Как вы считаете?

— Астерия и Иви дадут вам мужество ничуть не меньше, чем эти слова на руке.

Полминуты обдумав, Рэйнер говорит:

— Только я всё равно хочу свою коллекцию юмористических романов. Иногда мне кажется, что именно смех не даёт тьме обрушиться на нас ещё быстрее. Зло чахнет от насмешки, как думаете?

— Это одно из наших орудий, — соглашается Безымянный.

Ему звонят на смартфон, и он ведёт зашифрованный разговор с человеком, обозначенным лишь как «друг Туза», который сообщает, что группа зачистки уже в пути и будет здесь через пять минут.

В первом сообщении Тузу Бубен Безымянный упомянул, что спас троих. Теперь он объясняет, кто они такие и что потребуется, чтобы правильно их устроить.

На пустынной улице появляются два ничем не примечательных грузовика. Замок на откатных воротах быстро перекусывают, и группа зачистки без фар пересекает парковку и подъезжает к универмагу.

Из шести мужчин Безымянный раньше работал с двумя. Один на той прошлой операции назывался Салазаром и обеспечил появление голодной пумы, когда она была нужнее всего. Второй проходил под именем Девлин, и в его присутствии Безымянный видел то, что выглядело как полтергейст. Если это одинокая жизнь, то она же и яркая. Как и он, эти люди никогда не действуют под одними и теми же именами. Вскоре они работают в охранном бункере, а он ждёт на скамье вместе с Рэйнером, Иви и Астерией.

Не проходит и получаса, как подъезжает чёрный лимузин Cadillac; Астерия смотрит на него так, будто это чудо из другого мира — как любой фантастический транспорт из фильма «Звёздные войны».

— Кто вы на самом деле? — спрашивает она Безымянного. — Чёрта с два вы Эдвард Рочестер — ровно так же, как вы не Джейн Эйр.

Он не может удержать улыбку.

— Я не понял отсылку.

— Ну да, конечно, — говорит она. — Вы, наверное, Брюс Уэйн. Буду искать в небе ваш Бэт-сигнал.

Иви обнимает его. Астерия целует в щёку. Рэйнер пожимает ему руку. Он остаётся один, пока они садятся в лимузин.

Когда Cadillac отъезжает, девочка машет ему из-за стекла, и он слышит, как сам произносит:

— Элис.

Он уже произносил это имя — просыпаясь от снов, которых не мог вспомнить. Он жаждет вспомнить, кем она была в его жизни до амнезии, но подозревает: если он узнает, это его разрушит.

Через час, возвращаясь по обычным улицам в курортный отель в Скоттсдейле, он проезжает мимо горящей церкви: люди, крича, выбегают из распахнутых дверей, некоторые — с горящей одеждой и волосами. Он прижимается к обочине и останавливается, наблюдая, как мужчины в чёрной форме косят бегущих из автоматов. Убийцы приехали на чёрных фургонах с боковыми панелями; на бортах у них изображены красные руки трискелионов — толстые от мышц, сжатые в кулаки.

Когда видение рассеивается, Безымянный ещё некоторое время сидит, глядя на церковь в тихой ночи: фасад — обещание мира, две башни-близнецы сияют в свете торжественной луны.