Безымянный не опускает голову, защищаясь от бури. Ледяной воздух и свистящий ветер бодрят, и этот район вдохновляет его — этнический анклав, который когда-то кишел людьми, жившими осмысленной жизнью.

Безжизненные офисные небоскрёбы и дорогие жилые высотки стоят поодаль. Скрытые густой пеленой метельного снега, эти взмывающие ввысь громады кажутся нереальными, как мираж города, сулящий гламур, которого он никогда не исполнит.

А вот эти дома рядной застройки и скромные отдельно стоящие домики, при всей схожести их планировки и украшений, полны характера. В его сознании вспыхивают яркие сцены: эти улицы такими, какими они были, когда здесь играли дети и соседи навещали друг друга на крыльцах и верандах, когда рабочие возвращались под конец дня со своими ланчбоксами, когда семьи в воскресных нарядах шли в церковь.

Образы, которые он видит, — не плод воображения и не воспоминания. Это острые мгновения ясновидения. Одна из его способностей, над которой у него нет власти, — получать видения прошлого или будущего, связанные с его жизнью или с жизнями других. Чаще всего это короткие фрагменты либо длинные монтажи фрагментов, смысл которых он порой не способен распознать, пока не станет слишком поздно.

Он — продукт странной науки, которую не понимает, и поскольку ясновидение несовершенно, он подозревает, что это побочный эффект, которого его кураторы не предвидели.

Теперь он подходит к угловому гастроному, заброшенному, как и всё в этой зоне реконструкции. Вывеска сообщает: АНТОНЕЛЛО. Когда-то семейные предприятия вроде этого были сердцем Америки; но с каждым годом таких, похоже, всё меньше.

Когда он приближается к входной двери магазина, где должен встретиться с Джеймсом Фрименом, он замирает: всё вокруг внезапно меняется. Утро становится закатом; уходящий день вдруг оказывается без снега. В багровом свете тонущего солнца обречённые здания перестают существовать.

В нескольких кварталах отсюда, когда небо темнеет, самые новые офисные башни — среди тех, что взмывают высоко в сумерки. Значит, это не ясновидческий взгляд в прошлое. Однако здесь нет и спортивной арены, изображённой на щите над воротами из сетки-рабицы, через которые он въехал сюда накануне вечером.

Вместо этого его окружают унылые двухэтажные строения, похожие на тюремные корпуса в лагере. На некоторых парапетных крышах — пулемётные гнёзда, опоясанные колючей проволокой.

Появляются двое мужчин и спешно проходят мимо, не замечая Безымянного. На них чёрная форма, начищенные чёрные ботинки, на поясах — кобуры с пистолетами. На рукаве у каждого, ниже плеча, нашивка с трискелионом: в белом круге — три мускулистые красные руки, расходящиеся от центра; они соединены у плеч, образуя колесо, намекающее на неудержимый напор; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак, символизируя власть, а красный цвет, без сомнения, одобряет кровавое насилие.

Неподалёку кричит женщина — визг, в котором столько ужаса и отчаяния, что Безымянного пробирает до костного мозга. Затем кричат другие — мужчины, женщины, дети, — протестуя против какого-то надругательства или судьбы, что становится ясным, когда лагерь сотрясает очередь из автоматов, и голоса умолкают.

Видение складывается, как цветок оригами, ссыхающийся в бумажный бутон, в семечко. Возвращается зимняя правда города.

Потрясённый душевно, дрожащий телом, Безымянный не знает, увидел ли он неизбежное тоталитарное будущее или лишь одну из возможностей, к которой движется страна.

Потому что он преуспел в том, чтобы обрушивать молот истины на тех, кого система не сумела привлечь к ответственности, потому что заставляет их расплачиваться за зло, он задаётся вопросом: не являются ли его миссии прелюдиями к какой-то большей задаче — столь глубокой по значимости, что он не в силах её вообразить. Всегда — и сейчас тоже — он отводит мысль от этого вопроса: слишком страшно долго на нём задерживаться.

Пневматическая стеклянная дверь гастронома «Антонелло», должно быть, имела достаточную ценность, чтобы её сняли и увезли, когда заведение съезжало. На месте, где она была, теперь фанерная стена с грубой временной дверцей в человеческий рост. Заперто.

Он расстёгивает куртку и отщёлкивает с пояса полицейский пистолет для вскрытия замков. Вставляет автоматическую отмычку в скважину и несколько раз жмёт на спуск, пока все штифты не будут сбиты на линию среза. Под волчий вой ветра за спиной и под яростную пену снежной крупы, что летит мимо, он шагает в темноту — туда, где поколениями одна семья тяжело работала, служила соседям и жила своей мечтой, пока город не отнял у них всё.