Она смотрит на него молча так долго, что он чувствует необходимость повторить вопрос.

— Вы хотите, чтобы они умерли?

Помедлив, она говорит:

— Я хочу справедливости.

— Справедливость — человеческое понятие, такое же несовершенное, как и все остальные. В этом мире нет надёжной справедливости и, учитывая человеческую природу, быть не может. Политика, предрассудки, зависть, невежество… Эти силы и другие изо дня в день переопределяют справедливость — пока для каждого она не начинает значить что-то своё, пока не перестаёт значить вообще что-либо.

— Если надежды нет, то зачем вы здесь, зачем вы спрашивали?

— Надежда есть — но не в справедливости. Надежда — в правде. Море лжи не смоет ни единой крупицы правды. Правда — это правда.

— И вы можете найти правду?

— Мы уже нашли.

— Значит, траст «Харткрафт» занимается поиском правды?

— Не они. Есть другие, с кем я работаю.

— Кто?

— Я не вправе называть их, — отвечает он; это не ложь, просто другой способ сказать, что он не знает.

— Я не хочу, чтобы они умерли, — говорит она. — Я хочу, чтобы они сидели в тюрьме.

— Этого никогда не случится ни в этом городе, ни в этом штате. Такие, как они, заражают собой всё. Они ограждены от преследования по шести линиям защиты. Окружной прокурор, генеральный прокурор, ключевые люди в полиции, половина судей, половина политиков, часть влиятельных СМИ — они заодно. Для них всё — власть, ничего кроме власти. Люди, опьянённые властью, верят в справедливость разве что как в слово из того или иного лозунга. Они презирают правду, а ваши мёртвые дети для них — не больше чем небольшой лежачий полицейский на скоростной трассе к их личной утопии.

Регина обнимает себя, словно ей холодно.

— Похоже, вы и те, с кем вы работаете, уже решили их убить.

— За последние пятнадцать лет в поджогах, которые объявляли случайными пожарами, погибали не только ваши дети. Эти люди рядятся в ложь. Мы познакомим их с правдой.

— Зачем вам моё одобрение?

— Не одобрение. Мы хотим быть уверены, что вы понимаете риск и готовы уйти с дороги опасности. До недавнего времени вы очень публично выступали против коррупции — в службе пожарного надзора и не только. Когда поджигатель и некоторые другие виновные встретят свою судьбу…

Она понимает.

— Их друзья придут сюда задавать вопросы.

Безымянный указывает на сумку на полу рядом с креслом, где он сидел.

— Там тридцать тысяч наличными: двадцатки и сотни. Деньги на переезд.

Ни сумма, ни то, что деньги даются без условий, не удивляет её. Предложенная возможность, должно быть, кажется ей чудом — пусть и с тёмной кромкой, — а чудо никто, кроме дурака, не начинает слишком агрессивно допрашивать.

— Куда мне переезжать? — спрашивает она.

— Вы близки с сестрой, Айрин. Вам очень нравится маленький городок, где она живёт, и он безопасен— в другом штате. Начните новую жизнь. Если вы согласитесь, завтра в девять утра зайдёт женщина, которая называет себя Деллой Стрит, и поможет вам собраться. У вас нет машины?

— Нет. Я пользуюсь общественным транспортом.

— Делла отвезёт вас к сестре. Когда вы устроитесь в новом штате, получите там водительские права, купите машину.

Всё ещё обняв себя, она отворачивается и смотрит в шторм — возможно, он отражает бурю у неё внутри.

Когда он понимает, что ей нужно время подумать, Безымянный говорит:

— Вы не против, если я налью себе этого кофе? Пахнет невероятно.

— Да, конечно, — соглашается она, не отворачиваясь от окна.

Кухня маленькая, техника старая, но всё безупречно чисто. Он открывает шкафчики, пока не находит кружку. Ни сахар, ни сливки ему не нужны.

В гостиной он подходит ко второму окну — оно в той же стене, что и первое, — и, прихлёбывая кофе, стоит у стекла. Внизу на улице переполнены водостоки. Хотя потоки воды моют город ещё с предрассветных часов, стекающая вода — грязная.

Наконец Регина говорит:

— Пол?

— Что?

— Хорошо.

— Хорошо?

— Я возьму деньги. Я перееду. И…

— И?

— Я хочу, чтобы они умерли.