Единственный пассажир на борту «Галфстрима V» — человек без имени — смотрит не в окно на мир внизу, а на фотографию Регины Белмонт: некогда красивого, а теперь обезображенного лица. Он думает о том, какое мужество требуется ей после тех страшных потерь, что выпали на её долю. Когда самолёт начинает снижаться сквозь хлещущий шторм, он убирает снимок обратно в конверт. Конверт он оставит здесь — чтобы его уничтожили вместе со всеми прочими следами того, что он вообще был на этом борту.

Пока сажево-серое небо распадается на потоки воды, что лупят и гремят по любой поверхности, город внизу, выметаемый дождём, стоит — высокий и гордый. Все знают: его гниющие основания прогнили, подточены и ненадёжны, но мало кто решится сказать это вслух — разве что у себя дома, за закрытыми дверями.

В этот день прилив лижет городские берега, а глубины за ними больше похожи не просто на воду, а на хитрое, всезнающее существо — бесформенную массу, которая в любой миг способна подняться в апокалиптической ярости и смыть, очистить этот мегаполис.

Во время полёта Безымянный прослушал двадцатитрёхминутную запись, где назван следующий объект и изложена суть задания. Ему не терпится приступить.

Багажа у него нет. Он сходит по трапу, держа при себе лишь роман, который читал в полёте, — «Царство Небесное силою берется».

На мокром бетоне стоянки ждёт чёрный лимузин. Шофёр держит зонтик. Они не обмениваются ни словом, пока где-то перекатывается гром.

Безымянный не считает само собой разумеющейся эффективность Туза Бубен и неизвестной организации, которые обеспечивают его самолётами, машинами и всем остальным, что ему требуется. Многие задания он выполняет один, но когда помогают другие, они пользуются именами, которые не являются их настоящими, делают то, что нужно, и исчезают. Жизнь Безымянного — одинокая, но меланхолия ему не свойственна; определённая доля уединения ему по душе. Да и вообще, между периодами одиночества у него хватает осмысленного, удовлетворяющего действия.

В лимузине на сиденье лежит маленький белый конверт. Внутри — электронная карточка-ключ от номера-люкс в отеле, где он уже зарегистрирован как Джон Уотсон. В спальне, в шкафу номера, его ждут два больших запертых чемодана — в них будет всё необходимое: от одежды до оружия.

Кроме того, в конверте ещё два ключа; один — от обшитого панелями фургона Ford. В автопарке городского департамента санитарии есть фургоны этой марки и модели. На двери «Форда» — городской герб; крупными буквами выведено: ДЕПАРТАМЕНТ ОБЩЕСТВЕННОГО ЗДОРОВЬЯ; ниже он подтверждает полномочия надписью ЭКСТРЕННОЕ РЕАГИРОВАНИЕ; номера тоже указывают, что машина принадлежит городу, хотя на самом деле это не муниципальная собственность. Однако такой фургон может появиться где угодно, не привлекая лишнего внимания, и его можно оставить в любой зоне, где остановка запрещена, без риска получить штраф или быть эвакуированным — а значит, Безымянный получает ту степень мобильности, которая ему необходима в этом переполненном мегаполисе.

В салоне лежат также чёрный дождевик до середины бедра с капюшоном и небольшая сумка. Он надевает дождевик поверх джинсов и свитера с круглым вырезом и садится, поставив сумку между ступнями.

Машина проезжает промышленную зону, затем — каньоны стеклянных башен, вспыхивающих отражениями молний: здесь деньги преследуют предприятия и вполне законные, и криминальные. Наконец они оказываются среди кирпичных и шлакоблочных доходных домов; «Форд» под видом санитарной службы стоит у красного бордюра, наплевав на знак, угрожающий нарушителям.

Натянув капюшон и застегнув дождевик до самого горла, человек, который не Джон Уотсон, выходит из лимузина. Он проходит за фургоном и поднимается по залитым лужами ступеням к входной двери дома, лучшие времена которого, возможно, остались лет шестьдесят назад.

Квартира женщины — на четвёртом этаже. Безымянный не доверяет лифту. Он идёт по лестнице — там не работает примерно треть светильников.

Коридор на четвёртом этаже пахнет застоявшейся едой, дымом марихуаны и смутно — мочой.

Он звонит и чувствует, как она оценивает его через «рыбий глаз». Дверь приоткрывается — на мощной цепочке. В щели виден один глаз, серый с голубыми крапинками; он смотрит не мигая — как взгляд обитателя аквариума, который вглядывается сквозь стекло, отделяющее его маленький безопасный мирок от большого, опасного.

Поскольку именем Джон Уотсон он будет пользоваться только в отеле, он говорит:

— Пол Дрейк, мэм. Мы говорили по телефону.

Регина Белмонт закрывает дверь лишь на секунду — чтобы снять цепочку. Открыв снова, Безымянный улыбается, встречается с ней взглядом и не задерживается ни на миг на правой половине её лица.

По фотографии, которую он видел раньше, он знает, насколько сильны увечья. Даже после множества операций и пересадок кожи её лицо — свидетельство ненасытного аппетита огня, подкармливаемого летучим ускорителем. Сделать правую половину лица «как было» уже невозможно.

Ей повезло не ослепнуть на один глаз. Повезло, что волосы отросли. Повезло выжить. Но на этом везение заканчивается. Она потеряла мизинец и безымянный палец на правой руке — и это кажется жутко символичным, потому что в том же пожаре она потеряла и двоих маленьких детей: трёхлетнюю Шерри и пятилетнего Энди.

— Входите, мистер Дрейк.

Он снял дождевик и собирался оставить его в прихожей. Но Регина вешает его на напольную вешалку; с полы капает на резиновый коврик.

— Ну и буря, — говорит он. — И, говорят, сразу следом должна прийти ещё одна.

Она отвечает:

— Я люблю дождь. Я могу сидеть у окна и смотреть на него хоть весь день.

Он думает: не потому ли ей так нравится дождь, что он — противоположность огню.