Его бьёт озноб; одежда отяжелела от дождевой воды. Печка выкручена, дефлекторы направлены на него, он понемногу просыхает — и всё равно дрожит.

Видение, которое он получил впервые несколько недель назад, — с маленькой девочкой и плюшевым кроликом с висячими ушами, тем самым, что в конце лежал на мокром от дождя асфальте, зажатый в её отрубленной руке, — относится не к одному чудовищному событию, а к двум событиям с похожими элементами. Одни образы относятся к одной беде, другие — к другой. В первом случае рушится мост. Во втором складывается ножницами бензовоз.

Его ясновидение даёт ему проблески грядущих ужасов, но иногда делает его свидетелем того, что уже случилось в прошлом. Когда он впервые выдержал это видение, его давило чувство ответственности за что-то, чего он не сделал в годы, теперь отгороженные бастионами амнезии. И всё же он был уверен: ему показывают катастрофу, которой ещё предстоит случиться.

Теперь же его глубоко потрясает подозрение, что девочка с кроликом относится к прошлому — вместе с большой голубой цаплей и загадочной каменной или бетонной башней, башней моста, наполовину увиденной сквозь дождь другой давней бури.

Южнее Тейлорсвилла он съезжает с межштатной автомагистрали на площадку отдыха. Паркуется и, пользуясь смартфоном, который ещё не успел выбросить, отправляет сообщение Тузу Бубен. Указывает местоположение трак-стопа, а затем набирает: УБИТЫЙ ВОДИТЕЛЬ БЕНЗОВОЗА МЁРТВ В HONDA CIVIC У УГОНЩИКА. ОДИН УГОНЩИК МЁРТВ ВМЕСТЕ С НИМ. ЕЩЁ ДВОЕ МЁРТВЫХ У БЕНЗОВОЗА. ПОЛИЦИЯ ДОЛЖНА ОБЕЗОПАСИТЬ ГРУЗОВИК.

Крепкий дождь кажется вечным.

Молнии разрезают небо, но при всей своей силе не заставляют тьму отступить.

Мужчина в чёрном дождевике и пара, прижавшаяся друг к другу под одним зонтом, торопливо бегут от парковки к туалетам — и обратно.

Одна машина приезжает, будто материализуясь из дождя, другая уезжает, исчезая в ливне так, словно её никогда не существовало.

Через несколько минут Туз отвечает, и начинается диалог — вихрь срочных текстовых сообщений.

Вместо того чтобы ехать дальше в Форт-Уэйн, Безымянный направится в Меррилвилл, штат Индиана, чуть юго-восточнее Чикаго. Из своей текущей точки, с учётом плохой погоды, он должен прибыть туда примерно через два с половиной часа. К тому времени люди Туза будут готовы в Clarion Inn на Род-Айленд-авеню. Мужчина, называющий себя Паркером, будет ждать в чёрном Mercedes Sprinter — роскошном минивэне — на стоянке мотеля; он проводит Безымянного в забронированный для него люкс.

Мокрая сеть грозовых ячеек накрыла большую часть Индианы. Он то въезжает в стену дождя, то выныривает из неё, но даже между ливнями облака закрывают небо и лишают его звёзд. Низкая, всё ниже опускающаяся пелена давит, будто он заперт в ящике с крышкой.

Он не агент справедливости, потому что в этом сломанном мире настоящей справедливости может быть мало — или не быть вовсе, — где культура и политика бесконечно переопределяют само это слово.

Он — агент истины, которую нельзя бесконечно переопределять, которая просто есть, хотя её часто трудно раскопать. Его задача — приносить истину тем, кто живёт ложью и обманом, и вручать им заслуженные последствия их лжи.

Но что, если амнезия, навязанная ему с его согласия, означает, что и он сам живёт во лжи…?

Если когда-нибудь власти начнут связывать его миссии между собой, стирание его прошлого чрезвычайно затруднит им составление его профиля, наведение на него прицела и охоту за ним. Точно так же, без отпечатков пальцев и без воспоминаний о прежней жизни, с выскобленным прошлым, его нельзя будет привязать ни к друзьям, ни к любимым из той прежней реальности — ни к Тузу, ни к другим из организации, которая так хорошо его поддерживает; значит, он не сможет подвергнуть их опасности, наживая себе врагов среди жестоких людей, и не поставит их под риск обвинения в соучастии. Он убедил себя, что именно для этого и нужна искусственно созданная амнезия.

Но снова: что, если? Что, если другая — возможно, даже главная — причина капитуляции перед амнезией в том, чтобы отгородиться от какой-то истины в прошлом, которая оказалась бы для него невыносимой, если бы открылась? Какая ирония, если агент истины сам бежит от истины.

В Индианаполис, в Лебанон, в Лафайет, в Ремингтон, мимо Ренсселера — и, наконец, в Меррилвилл. Он прибывает в Clarion Inn в промежутке без дождя, всё так же без звёзд.

Когда он медленно объезжает стоянку, фары Mercedes Sprinter один раз мигают. Он паркуется в нескольких местах от него.

Он никогда прежде не видел человека, который выходит из Sprinter, чтобы встретить его.

— Я Паркер, сэр.

Двухкомнатный люкс — на втором этаже. Там ждут мужчина и женщина. Мужчина называет себя Ховардом и выглядит так, словно за плечами у него серьёзное военное прошлое: свежая стрижка, прямой взгляд и та собранность, что бывает у ветеранов спецподразделений. Женщина называет себя Бет; она — привлекательная, тихая брюнетка, излучающая деловитую эффективность и компетентность.

Безымянный сидит с Паркером, Ховардом и Бет в гостиной люкса.

— Мне кажется, в амнезии появились дыры, — говорит он. — Пару недель назад у меня было видение. Я решил, что это событие впереди. Теперь думаю, что это что-то из прошлого.

— Это новое? — спрашивает Бет. — Это неожиданное ясновидение… разве оно не касалось видений давнего прошлого так же часто, как и того, что будет?

— Да. Но раньше, когда мне выпадало увидеть кусок прошлого, это было событие из чужой жизни — из прошлого убийцы, за которым я охочусь, или из прошлого одной из его предполагаемых жертв. Мне кажется, это событие из моего прошлого.

— Тебе кажется. Но ты не уверен.

— Нет, не уверен. Но я знаю. По ощущению. По ужасу, который это во мне поднимает, по горю… Я знаю, что прожил это когда-то, где-то. И если стена амнезии трескается… она может рухнуть целиком в самый, чёрт побери, неподходящий момент.

Ховард говорит:

— Тогда… что вы хотите делать, сэр?

— Протоколы соблюдает Туз, — говорит Безымянный. — Вы работаете на Туза. Что требуют протоколы? Просто скажите — и давайте сделаем.

Трое переглядываются так, что он не может понять, что это значит.

Бет говорит:

— Это ваше решение. Тут не в протоколах дело. Тут дело в сердце.

Этими последними шестью словами она сказала ему то, из-за чего он закрывает глаза, глубоко дышит и некоторое время просто слушает тяжёлый стук собственного сердца.

Когда он открывает глаза, он говорит:

— Давайте. Восстановим стену. Сделаем её вдвое толще.

— Вы уверены? — спрашивает она.

— Абсолютно. Я трус, Бет.

— Сэр, — говорит Ховард, поднимаясь со стула, — вот кем вы, чёрт побери, точно не являетесь.

Вставая, Безымянный говорит:

— Это зависит от того, как определить это слово.

В спальне люкса они уже распаковали сундуки с оборудованием: зловещий набор машин и приборов, включая два компьютерных рабочих места. Постель приготовлена.

По указанию Паркера Безымянный раздевается до трусов. Ложится на кровать, подперев голову тремя подушками.

Паркер натягивает простыню до его пояса.

Ховард достаёт резиновую шапочку с множеством электродов, но Бет говорит:

— Наденем её на него, когда он уснёт.

У кровати стоит стойка для капельницы: на крюке висит полный пакет глюкозы, из него свисает система.

Паркер устраивается у одного из компьютеров.

Бет накладывает резиновую трубку как жгут, протирает спиртом сгиб локтя пациента и безболезненно вводит канюлю в нужную вену.

Дар и проклятие ясновидения по сути похожи на способность помнить то, что ещё не случилось, и то, что случилось с другими в их прошлом. Ясновидческой частью последнего видения был бензовоз, а всё остальное ясновидением не было — это были лишь воспоминания о нём самом, просачивающиеся сквозь барьер между двумя его жизнями. Он не способен вынести воспоминания о прошлом — только воспоминания о будущем.

Его тревожит то, что он минуту назад сказал Бет: Я трус, Бет.

Если он действительно трус, слишком слабый, чтобы посмотреть в лицо своим худшим провалам, внутренне порочный, то он наверняка подведёт других в будущем и не должен продолжать эту роль. Если же он бежит не от ответственности, а лишь от чёрного горя, слишком тяжёлого, чтобы его вынести, то он, выходит, не трус — и его амнезия лишь служит эффективности, служит тому, чтобы оставаться сосредоточенным на миссии.

Ради тех, чьи жизни однажды могут оказаться в его руках, ему нужно знать, что из этого правда.

Бет набирает бледно-голубой препарат из ампулы в шприц и вводит иглу в порт системы.

Прежде чем она нажмёт на поршень, Безымянный говорит:

— Можете подержать меня за руку?

В её мягком лице и карих глазах — доброта. Левой рукой она держит шприц, правой выполняет его просьбу.

— Всё будет хорошо, — обещает она.

— Вы скажете мне кое-что, что я забыл, — чтобы я мог снова это забыть?

— Вы тут главный. Что вы хотите знать?

— Кто за всё это платит?

— Вы.

— Я? Я же просто полевой агент.

— Ваше состояние — больше двадцати миллиардов долларов. Вы с женой Региной вместе построили огромную компанию.

Память обо всём этом к нему не возвращается. Скорее это похоже на историю, которую ему рассказывает Бет. Он может только предположить, что это правда.

— А Регина…?

— Её нет, — говорит Бет, и у неё в глазах поднимаются несорвавшиеся слёзы. — Она и ваша дочь ехали в машине, когда террористы взорвали мост.

От муки сердце словно стягивает обручем, и каждый удар даётся как тяжёлая работа.

— Был мальчик.

Паркер и Ховард подходят ближе. Старший из двоих кладёт руку Безымянному на плечо.

Бет говорит:

— Ваш нерождённый сын. Регина была беременна им. Ему было бы сейчас пять.

— А где был я, когда…?

— В лимузине позади них, — говорит она. — Вам по дороге нужно было решать рабочие вопросы. Звонки. Вы не хотели ехать с ними. Вы сказали…

Холодное лезвие памяти пронзает его. Он ехал в другом лимузине, потому что сказал, что Регина и его дочь будут отвлекать его от дел, которые он должен решить.

Беременная жена. Ребёнок. Помеха.

Комната слишком ярко залита светом истины. Он не может держать глаза открытыми в таком страшном сиянии.

— Ваша жена и дочь погибли в столкновении с фурой. Они не улетели в ущелье, как многие.

За закрытыми глазами: отрубленная рука, сжимающая плюшевого кролика с висячими ушами.

— Террористы?

— Так и не нашли. Никого не арестовали. Никто не взял на себя ответственность. Было ещё пару случаев — тоже без признания. Возможно, они связаны. Если так, это люди другого сорта безумия.

Не убирая руки с плеча Безымянного, Ховард говорит:

— Ты не трус, сын. Ты одержимый — всегда таким был, — и ты болен виной сверх всякой меры, болен виной и обезумел от горя, и ты нашёл себе вот это — эти миссии, — чтобы придать жизни смысл.

Трещина в стене амнезии. Сын. Безымянный поднимает взгляд на лицо своего отца.

Кивнув на шприц, Бет говорит:

— Вы и правда здесь главный. Вы всё ещё хотите, чтобы я ввела это и усыпила вас?

Он колеблется.

— Что я буду помнить? Есть семья в Ворстеде, штат Техас. Мать, дочь, сын. Я убил шерифа — растлителя детей, — который убил бы мать и сына, чтобы завладеть дочерью.

Паркер говорит:

— Дженни Деметер, вдова. Её дочь — Серафина. Сына зовут Макс. Да, вы будете помнить их и всё, что произошло с тех пор, как мы начали эти миссии. Но вы забудете всё, что вас заставили забыть прежде, — и то, о чём мы говорили сегодня ночью.

— Прошлое никогда не становится прошлым, — говорит Безымянный. — Без забвения у меня нет будущего. Но я не хочу забывать Дженни Деметер и её детей. Она напоминает мне… Регину.

Он переводит взгляд на Бет.

— Когда вы нажмёте на поршень, скажите мне, как звали мою дочь.

После паузы Бет говорит:

— Элис. Её звали Элис, — и вводит препарат.

— Элис, — говорит он. — О, Господи, да… Элис.

Когда его накрывает глубокий, безмятежный сон без снов, он знает: проснувшись, он забудет это драгоценное имя — как уже забыл своё, — и остаток жизни будет делать для людей, оказавшихся в опасности, то, чего не сумел сделать для неё. Вот холодная, жёсткая правда, которую он сейчас приносит себе: что, по крайней мере пока, у него нет сил жить с прошлым, и он хочет только будущего — никаких воспоминаний о минувших днях, только воспоминания о завтрашнем дне.