— Завтра, — сказала она, — когда они уедут, мы останемся вдвоём. Впервые за долгое время. Совсем одни.

— Да.

— Тебе не страшно?

— Нет. А тебе?

— Немного. Но это хороший страх. Как перед прыжком в воду. Страшно, но знаешь, что выплывешь.

— Ты сильная. Ты выплывешь.

— Мы выплывем. Вместе.

Он поцеловал её в макушку. Она закрыла глаза.

— Я хочу детей, — сказала она тихо. — Я уже говорила. Но теперь по-настоящему. Не «когда-нибудь». Не «может быть». Я хочу. Ты готов?

Он долго молчал. Потом ответил:

— Я не знаю, готов ли я. Я не знаю, что значит быть отцом. Меня не учили. Мой отец исчез, когда мне было два года. Мой дядя продал меня в программу. У меня не было примера.

— Придумаем. Сами. С нуля. Как ты учился целоваться. Как ты учился обнимать. Как ты учился говорить «люблю». Ты учился всему с нуля. И у тебя получалось.

— Ты веришь в меня.

— Да. Всегда.

Он снова замолчал. Огонь потрескивал. За окном шумел ветер. Где-то на озере кричала ночная птица.

— Я боюсь, — сказал он наконец. — Не того, что не справлюсь. Этого я не боюсь. Я справлюсь с чем угодно, меня учили. Я боюсь другого.

— Чего?

— Что я передам ребёнку себя. Свои гены. Свою тьму. Что он родится таким же, как я. Склонным к насилию. Неспособным чувствовать.

— Ты способен чувствовать. Ты доказываешь это каждый день. Ты любишь меня. Ты защищаешь меня. Ты плакал, когда чуть не убил меня во время ломки. Это не тьма. Это свет.

— Но гены...

— Гены, это не судьба. Ты доказательство. Твой отец был насильником? Твой дядя предателем? Твой брат садистом? Ты не они. Ты выбрал другое. Ты выбрал быть человеком. И наш ребёнок, он вырастет в любви. Не в клетке. Не в программе. В любви. И он будет другим. Я обещаю.

Он посмотрел на неё. В его глазах, тех самых, которые когда-то были пустыми, как у мёртвого, сейчас была жизнь. И надежда. И любовь.

— Тогда да, — сказал он. — Я хочу детей. С тобой.

— Прямо сейчас? — она чуть улыбнулась. — Или подождём до утра?

— До утра. Или до вечера. Или до следующей недели. Я никуда не спешу. Ты здесь. Я здесь. У нас есть время.

— Время, — повторила она. — У нас есть время. Знаешь, это самое ценное, что у нас теперь есть. Раньше у нас был только страх. И гонка. И война. А теперь время.

— И что ты хочешь с ним делать?

— Жить. Просто жить.

Она повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони.

— Ты спас меня. Трижды. Первый раз, когда пришёл за мной в особняк. Второй, когда остановился во время ломки. Третий, когда убил Александра. Я в долгу перед тобой.

— Ты ничего мне не должна.

— Должна. Но я знаю, как отдать.

— Как?

— Я рожу тебе детей. Я построю с тобой дом. Я буду с тобой каждый день, до самой старости. И ты никогда не будешь один. Ты слышишь? Никогда.

Он смотрел на неё и не мог говорить. Слова застряли где-то в горле. Но они были не нужны. Всё, что нужно было сказать, он уже сказал. Всеми своими поступками. Всей своей жизнью.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю. Ты говорил.

— Я буду говорить это каждый день. Чтобы ты не забывала.

— Не забуду.

_____

Утром Кирьян и Мика уехали в город. Герман и Эля остались вдвоём. Она стояла на крыльце и смотрела, как машина скрывается за деревьями, поднимая облако пыли. Потом повернулась к нему.

— Мы одни. Что будем делать?

— Не знаю, — он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. — Что обычно делают люди, когда остаются одни?

— Завтракают. Разговаривают. Занимаются любовью. Строят планы.

— Тогда начнём с завтрака.

Она рассмеялась.

— Ты становишься практичным. Раньше ты сказал бы: «Я буду охранять».

— Я всё ещё буду охранять. Но теперь я знаю, что можно делать и другие вещи. Ты научила.

— Тогда пойдём. Я приготовлю завтрак. Из того, что есть.

На завтрак были остатки хлеба, сыр из консервной банки и чай. Она накрыла на стол, и они сидели друг напротив друга, как самая обычная пара в самом обычном доме. Никто не целился в них из автомата. Никто не ждал за дверью с ножом. Просто утро.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что всё это наша история. То, что мы пережили. Через что прошли. Она страшная. Но уникальная. И я хочу её сохранить.

— Как?

— Записать. В дневник. Как лесник. Помнишь, в убежище мы нашли его тетрадь? Я хочу сделать так же. Чтобы наши дети знали. Чтобы они понимали, через что мы прошли.

— Это будет трудное чтение.

— Да. Но важное. Правда всегда важная.

— Тогда пиши. Я помогу. Если смогу.

— Сможешь. Ты половина этой истории.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как уже делали сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

— У нас будет ребёнок, — сказала она. — Я знаю. Может быть, ещё нет. Но скоро. Я чувствую.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую. Как тогда, в особняке, когда Марта сказала, что ты жив. Я знала. Не умом, чем-то другим.

— Если ты чувствуешь, значит, так и будет.

— Ты веришь мне?

— Я верю тебе. Больше, чем кому-либо.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: благодарность, надежда, любовь. Вся та жизнь, которая ждала их впереди. В этом доме. У этого озера. В этом мире.

_____

День прошёл в работе и тишине.

Герман доделал крыльцо. Эля вымыла все окна, теперь дом смотрел на озеро прозрачными глазами. Они вместе разобрали завал в сарае, нашли старые инструменты, рыболовные снасти и даже довоенный патефон с одной уцелевшей пластинкой. Поставили её, патефон зашипел, затрещал, и из динамика полилась старая, почти забытая мелодия. Вальс.

— Ты умеешь танцевать? — спросила Эля.

— Нет. Меня не учили.

— Хочешь научу?

— Это трудно?

— Нет. Просто двигайся за мной.

Она взяла его за руки, положила одну себе на талию, другую на плечо. Он двигался неуклюже, как медведь, боясь наступить ей на ноги. Она вела его, медленно, терпеливо, как учила всему.

— Раз-два-три. Раз-два-три. Вот так. Хорошо.

— Я плохо танцую.

— Ты отлично танцуешь. Для человека, которого не учили.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда. Ты отлично делаешь всё, чему учишься. Целоваться. Обнимать. Танцевать. Быть мужем. Ты прилежный ученик.

— А ты хороший учитель.

— Взаимно.

Она положила голову ему на плечо. Они кружились по комнате, медленно, неуклюже, но по-настоящему. Патефон шипел. Пластинка заедала. Но они не замечали. Потому что это был их первый танец. Их первый вальс в их первом доме.

И он был прекрасен.

_____

Вечером они сидели на крыльце и смотрели на закат. Озеро стало золотым, потом розовым, потом синим. Пахло хвоей и водой. Где-то в лесу кричала кукушка.

— Знаешь, что я поняла? — спросила Эля.

— Что?

— Свобода, это не когда ты убежал от врага. Свобода, это когда ты сидишь на крыльце с человеком, которого любишь, и смотришь на закат. И тебе некуда бежать. И незачем прятаться. Просто сидеть и смотреть.

— Я никогда не думал о свободе так.

— А как ты думал?

— Как о цели. Убить врага и свободен. Уйти от погони и свободен. Выжить и свободен. Но ты права. Это не свобода. Это просто выживание. А свобода, это вот это. Ты, я, крыльцо, закат.

— И завтрак, — добавила она с улыбкой. — И вальс. И печь, которая дымит. И окна, которые я вымыла. Всё это свобода.

— Тогда я свободен. Впервые в жизни.

— Я тоже.

Она прижалась к нему. Он обнял её. Закат догорал. Первые звёзды загорались над озером. И в этом доме, на этом крыльце, два человека, прошедших через ад, сидели и смотрели на небо. И были счастливы. По-настоящему. Без страха. Без оглядки. Просто счастливы.

Глава 23. Новая жизнь

Прошло две недели.

Две недели тишины. Две недели покоя. Две недели, за которые дом на холме перестал быть заброшенным и стал обитаемым. Крыльцо больше не скрипело, Герман заменил все доски. Окна блестели на солнце, Эля мыла их каждые три дня, просто потому что ей нравилось, как свет играет на чистом стекле. Печь больше не дымила, Кирьян прочистил дымоход и теперь топил её по вечерам, наполняя дом сухим сосновым теплом. Даже Мика нашёл себе занятие: он протянул антенну на крышу, поймал спутниковый интернет и теперь каждое утро за завтраком зачитывал новости.

Новости были хорошими. Точнее, их почти не было. Империя Романовых развалилась окончательно. Корсаковы бежали за границу. Особняк опечатали, счета арестовали, подельников допрашивали. Имена Германа и Эли не всплыли ни в одном отчёте, Мика постарался. Они исчезли из информационного поля так же бесследно, как появились в нём три недели назад.

— Пишут, что следствие зашло в тупик, — объявил Мика однажды утром, не отрываясь от ноутбука. — Цитирую: «Личности нападавших не установлены. Основная версия, конфликт внутри криминальной группировки». Представляете? Они думают, что Александр стал жертвой разборок. Собственных же людей.

— Это хорошо, — сказал Кирьян. — Значит, нас не ищут.

— Нас не ищут, — подтвердил Мика. — Мы призраки.

— Мне нравится быть призраком, — сказала Эля. — Призраки никому не должны. Призраки просто живут.

— Призраки не живут, — поправил Мика. — Призраки... призрачествуют. Или как там правильно.

— Призраки существуют, — сказал Герман. — Как мы.

Все замолчали. За окном светило солнце, по-осеннему неяркое, но тёплое. Озеро блестело серебром. Где-то в лесу стучал дятел. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь.

И это было самое прекрасное, что с ними случилось.

Днём они работали. Каждый занимался своим делом, так, как повелось с первых дней. Кирьян взял на себя хозяйство: дрова, инструменты, охота. Он уходил в лес на рассвете и возвращался к обеду, иногда с зайцем, иногда с уткой, иногда просто с охапкой грибов. Он говорил, что это напоминает ему молодость, те годы, когда он ещё не был наёмником, а просто жил в деревне и умел прокормить себя сам.

Мика взял на себя связь. Он наладил канал с Мартой, короткие сеансы раз в три дня. Марта была в порядке. Дом починила, герань пересадила, соседи помогли с забором.«Приезжайте в гости, — передавала она. — Пироги ждут. На этот раз без снотворного. Честное слово» . Мика читал эти сообщения вслух, и все улыбались.

Эля взяла на себя дом. Она готовила, убирала, училась топить печь так, чтобы не заполнить комнату дымом. У неё получалось не сразу, однажды она чуть не спалила кухню, перепутав заслонки. Герман тогда молча встал, открыл все окна и проветрил помещение, а потом так же молча показал ей, как правильно. Она запомнила. На следующий день печь горела ровно, и чайник закипел вовремя.

Герман взял на себя защиту. Он не мог иначе. Даже сейчас, когда опасности не было, он каждый вечер обходил периметр, проверял замки, всматривался в темноту. Это была не паранойя, это была привычка, въевшаяся намертво. Эля больше не спрашивала, когда он перестанет. Она просто ждала его на крыльце с чашкой чая, и когда он возвращался, садилась рядом и брала за руку.

— Ты устал? — спросила она однажды вечером.

— Нет.

— Врёшь. У тебя плечи напряжены. И челюсть сжата.

— Это привычка. Она пройдёт.

— Когда?

— Не знаю. Может быть, через год. Может, через десять.

— Я подожду.

Он повернулся к ней. В сумерках его лицо было почти красивым, тени смягчали шрамы, а глаза блестели отражённым светом озера.

— Ты уже ждала. Три месяца. В особняке.

— Это другое. Там я ждала спасения. А здесь я жду тебя. Это не трудно. Это приятно.

— Приятно ждать?

— Приятно знать, что ты вернёшься. Что ты всегда возвращаешься.

Он ничего не ответил. Но его плечи чуть расслабились. И она знала: это благодарность. Неловкая, молчаливая, но самая настоящая.

_____

На третью неделю пришло письмо от Марты. Настоящее, бумажное, написанное от руки на листе в клеточку. Мика, получив его через кого-то из соседей, прибежал на крыльцо, размахивая конвертом, как флагом.

— Смотрите! Она прислала письмо! На бумаге! Как в прошлом веке!

Эля взяла конверт. Почерк был неровным, старческим, но разборчивым. Она читала вслух:

—«Дорогие мои. У меня всё хорошо. Дом починила, герань цветёт, собака родила щенят, троих, все рыжие. Соседи помогают. Тамара принесла варенья, Иван Степанович починил крышу. Живу тихо, спокойно, как и хотела. Новости доходят, слышала, что Романовых больше нет. Слышала, что Корсаковы сбежали. Это хорошо. Это значит, что вы в безопасности. Надеюсь, вы нашли свой дом. Надеюсь, он тёплый. Надеюсь, вы счастливы. Приезжайте в гости, когда сможете. Пироги ждут. Люблю вас всех. Марта».

Эля закончила читать и замолчала. В комнате было тихо.

— Щенки, — сказал Мика дрогнувшим голосом. — У неё щенки. Рыжие.

— Ты плачешь? — спросил Кирьян.

— Нет! У меня просто... аллергия. На бумагу. На чернила. На всё!

— Заткнись, Мика.

— Молчу.

Но он не молчал. Он шмыгнул носом, отвернулся к окну и сделал вид, что очень заинтересован пейзажем. Никто не стал его разубеждать.

— Надо съездить к ней, — сказала Эля. — Когда всё уляжется окончательно.

— Съездим, — кивнул Герман. — Я обещал.

— Я тоже обещала.

— Тогда съездим. Вместе.

_____

В конце третьей недели случилось то, чего Эля ждала и боялась одновременно.

Утром её затошнило. Сначала она подумала, что съела что-то не то, консервы, которые Мика привёз из города, были сомнительного качества. Но тошнота не проходила. Она появлялась по утрам, ровно в одно и то же время, и длилась около часа. Эля не говорила никому, сначала хотела убедиться. Но через несколько дней Герман заметил.

— Ты бледная, — сказал он за завтраком. — И не ешь.

— Я не голодна.

— Ты всегда голодна по утрам. Ты говорила, что завтрак, лучшая часть дня.

— Просто сегодня не хочется.