— Какой шанс?

— Шанс быть другим. Не тем, кем тебя сделали. А тем, кем ты сам решил стать.

Герман кивнул. Медленно. Но в этом кивке было что-то новое. Не согласие, принятие. Принятие того, что прошлое не исчезнет. Но оно может стать фундаментом. Не тюрьмой. Фундаментом, на котором можно построить что-то другое.

— Я хочу стать тем, кто защищает, — сказал он.

— Ты уже стал.

— Нет. Я только учусь.

— Это и значит стал. Тот, кто учится, уже не тот, кем был.

Огонь прогорел до углей. Кирьян подбросил ещё одно полено, последнее из связки, которую они нашли в подвале. Завтра нужно будет идти за дровами в лес. Завтра нужно будет думать о связи с Мартой, о плане дальнейших действий, о том, как долго они смогут оставаться в этом доме незамеченными. Завтра будет много дел.

Но сегодня была ночь. И разговор. И тишина.

— Расскажи мне о Мике, — попросил вдруг Герман.

— Что именно?

— Как ты его нашёл. Я слышал версию для Эли. Теперь расскажи настоящую.

Кирьян усмехнулся.

— А ты наблюдательный.

— Меня учили.

— Настоящая версия... — Кирьян помолчал. — Настоящая версия, он пытался взломать счета Романовых. Не из интереса, из мести. У него был брат. Старший. Работал на Александра, мелкая сошка, что-то связанное с логистикой. И однажды он увидел то, чего не должен был видеть. Его убрали. Инсценировали самоубийство. Мика знал, что это не самоубийство. Он начал копать и докопался. Его вычислили. Когда я нашёл его в серверной, он был не просто напуган, он был обречён. За ним уже ехали. Я вытащил его за пять минут до того, как туда ворвались люди Александра.

— Поэтому он помогает нам.

— Да. Это личное. Как и у тебя. Как и у меня. Как и у Эли. Мы все здесь, потому что Александр Романов перешёл дорогу каждому из нас. Он не просто враг. Он точка пересечения. И когда-нибудь мы доберёмся до него.

Герман кивнул. Медленно. Обдуманно.

— Доберёмся.

— Но не сегодня.

— Не сегодня.

Кирьян встал, потянулся, размял затёкшие плечи. Подошёл к окну, выглянул в темноту. Лес стоял чёрный и тихий, только где-то далеко, на трассе, мелькнули чьи-то фары и исчезли.

— Знаешь, что я понял за эти годы? — сказал он, не оборачиваясь. — Мы все приходим в этот мир сломанными. Кого-то ломают люди, как тебя. Кого-то обстоятельства, как меня. Кого-то одиночество, как Мику. Кого-то жестокость, как Элю. Но это не конец. Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Может быть, с зазорами. Но собрать.

— Как этот дом, — сказал Герман.

Кирьян обернулся.

— Что?

— Ты сказал: сломанное можно собрать. Этот дом был сломан. Лесник умер, крыша текла, печь не работала. А теперь здесь живут люди. И печь греет. И крыша держит. Его не починили до конца, вон, в углу всё ещё капает, когда сильный дождь, и половицы скрипят. Но он стоит. И выполняет свою работу. Он дом. Не дворец. Не крепость. Но дом.

Кирьян посмотрел на него долгим взглядом. Потом на стены, на печь, на потолочные балки, потемневшие от времени. Усмехнулся.

— Хорошая метафора.

— Я не знаю, что такое «метафора».

— Это когда говоришь одно, а имеешь в виду другое.

— Тогда да. Хорошая метафора.

— Чёрт возьми, — Кирьян покачал головой. — Ты только что пошутил?

— Нет.

— Пошутил. Определённо пошутил.

— Я не умею шутить.

— Уже умеешь.

Герман не ответил. Но уголок его изуродованного рта, того самого, который она целовала вчера, чуть дрогнул. Не улыбка. Но что-то очень близкое.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

— Я, кажется, пропустил что-то важное, — пробормотал он. — Вы тут сидите, разговариваете, как два философа. А я на чердаке паука прибил. Вот такого, — он развёл руки, показывая размер. — И никто не пришёл меня спасать.

— Ты же сам говорил, что не умеешь бояться, — сказал Кирьян.

— Я умею не бояться кода. А пауки, это другое.

— Паук был ядовитый?

— Откуда я знаю?! Я не спрашивал! Он просто был огромный!

Герман посмотрел на Мику. Потом на Кирьяна. Потом на дверь в спальню, за которой спала Эля.

— Я рад, что ты здесь, — сказал он Мике.

Тот замер. Поправил очки.

— Ты... что?

— Я рад, что ты здесь. И Кирьян. И Эля. Я никогда... — он запнулся, подбирая слова, — у меня никогда не было команды. Только хозяева. Только приказы. А вы не приказы. Вы другое.

Мика шмыгнул носом. Кажется, он был тронут, хотя никогда в жизни не признал бы этого.

— Слушай, если ты сейчас начнёшь нас всех обнимать, я за себя не ручаюсь, — сказал он. — У меня аллергия на эмоции.

— У тебя аллергия на всё, — буркнул Кирьян.

— И на пауков!

— Пауки не в счёт.

Герман не обнял никого. Он просто сидел у камина и смотрел на огонь. Но где-то внутри, там, где ещё неделю назад была пустота, теперь росло что-то новое. Маленькое. Хрупкое. Но живое.

Привязанность. Не к месту. К людям. К тем, кто рискнул жизнью ради него. К тем, кто не бросил. К тем, кто верил, что он человек, даже когда он сам в это не верил.

_____

Под утро, когда Мика снова уполз на чердак, на этот раз спать, а Кирьян задремал на стуле, Герман встал и прошёл в спальню. Эля спала всё в той же позе, свернувшись клубком, поджав руки к груди. Он сел на пол рядом с кроватью, привычка, от которой он не мог избавиться, и просто смотрел на неё.

Она была здесь. Живая. Рядом.

Он вспомнил слова Кирьяна:«Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Но собрать».

И он подумал: может быть, он уже начал собирать себя. Медленно. Кусочек за кусочком. Не для себя, для неё. Чтобы она могла положить голову ему на плечо и не бояться. Чтобы она могла уснуть рядом и не вздрагивать. Чтобы она могла сказать «я люблю тебя» и знать, что он услышит. И ответит.

Он ещё не умел отвечать. Но он учился.

Рассвет за окном был серым и тихим. Лес просыпался медленно, сначала птицы, потом ветер, потом первые лучи солнца, пробившиеся сквозь облака. Герман смотрел, как свет ложится на лицо Эли, мягкий, золотистый, тёплый.

И впервые за долгое время он подумал: «Я хочу жить».

Не выживать. Не драться. Не убивать. А жить. С ней. С ними. В этом доме. В этом лесу. В этом мире.

Это было новое чувство. Непривычное. Почти болезненное. Но он принял его.

Потому что теперь у него было ради чего жить.

И ради кого.

_____

Она открыла глаза. Не сразу, сначала ресницы дрогнули, потом взгляд сфокусировался, и она увидела его: он сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё.

— Ты опять не спал, — сказала она хриплым со сна голосом.

— Я спал. Немного.

— Врёшь.

— Я дремлю. Этого достаточно.

— Недостаточно, — она приподнялась на локте. — Ложись. Здесь. Рядом.

— Я...

— Герман. Ложись.

Он помедлил. Потом поднялся с пола и лёг на кровать, осторожно, как человек, который всё ещё не верит, что имеет на это право. Она тут же придвинулась к нему, положила голову на его плечо, накрыла его грудь ладонью, там, где сердце.

— Тёплое, — сказала она. — Твоё сердце. Оно тёплое.

— Оно работает.

— Я знаю. Я слышу.

Она закрыла глаза. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть момент. Её волосы пахли дымом от печи. Её дыхание было ровным и спокойным. Её пальцы на его груди чуть шевелились, то ли во сне, то ли в полудрёме.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не открывая глаз.

— О чём?

— О том, что завтра, или послезавтра, или через неделю, нам придётся уйти отсюда. И снова бежать. И снова прятаться. И, может быть, драться. Но сейчас, в эту минуту, мы никуда не бежим. Мы просто лежим. В старом доме. В лесу. В тишине. И это счастье. Маленькое. Хрупкое. Но счастье.

— Я не знаю, что такое счастье, — сказал он.

— Это вот это. Ты. Я. Тишина. Рассвет за окном. Отсутствие страха.

— Я всё ещё боюсь.

— Чего?

— Что потеряю тебя. Что ломка вернётся. Что Александр найдёт нас. Что я снова стану тем, кем был.

— Не станешь.

— Почему ты так уверена?

— Потому что ты не хочешь. Зверь не хочет быть человеком. А ты хочешь. Это всё, что нужно. Желание.

Он помолчал. Её слова доходили до него медленно, не через разум, через что-то другое. Через то, что было глубже логики.

— Я хочу, — сказал он.

— Я знаю.

И она уснула снова, на его плече, под стук его сердца, под шум ветра за окном. А он лежал и смотрел, как рассвет разгорается над лесом. И думал: может быть, счастье, это не награда за страдания. Может быть, счастье, это просто несколько минут тишины. Несколько минут, когда никто не умирает. Никто не убегает. Никто не боится. Просто тишина. Просто она рядом. Просто он жив.

Глава 13. Страх близости

Это случилось на третью ночь в убежище.

Дождь вернулся, мелкий, осенний, он шуршал по крыше и стекал по стёклам, размывая лес в сплошную серую массу. В доме было тепло: Кирьян натопил печь так, что старые брёвна стен прогрелись насквозь. Мика сидел на чердаке со своей антенной. Кирьян спал в главной комнате на диване. Эля и Герман остались в спальне вдвоём.

Она лежала на кровати, укрытая одеялом до подбородка, и смотрела на него. Он сидел на полу у стены, как всегда, на своём обычном месте. Керосиновая лампа на подоконнике рисовала на его лице тени, делая шрамы глубже.

— Герман, — позвала она тихо.

Он повернул голову.

— Иди сюда.

Он поднялся и подошёл к кровати. Она похлопала ладонью по одеялу. Он сел. Она взяла его за руку и положила себе на колено.

— Я хочу тебя.

Он замер. Его пальцы на её колене напряглись.

— Ты уверена?

— Да. Я хочу вспомнить, что моё тело может чувствовать не только боль. Я хочу, чтобы ты помог мне. Медленно. Осторожно. Но помог.

Он смотрел на неё долго. Она выдержала его взгляд.

— Я не умею медленно, — сказал он. — Меня не учили.

— Я покажу.

Она потянулась к нему сама, впервые за всё время. Положила ладонь на его грудь. Сердце колотилось быстро, неровно, совсем не как у хладнокровного убийцы.

— Ты боишься, — сказала она.

— Да.

— Я тоже.

Он поднял руку и коснулся её лица. Она не отдёрнулась. Прикрыла глаза и подалась навстречу.

И тогда он потянулся к ней в ответ, и она вздрогнула. Всем телом. Сжалась. Рефлекс. Её тело помнило: прикосновение, это боль.

Герман замер. Его рука повисла в воздухе.

— Я лучше уйду.

— Нет! — она схватила его за запястье. — Останься. Просто медленно. Просто будь со мной.

Она взяла его ладонь и прижала к своей щеке.

— Здесь можно.

Повела выше, к виску, к волосам.

— Здесь тоже можно.

Ниже, к плечу, к ключице, к шее. К тому самому месту, где вчера сомкнулись его пальцы. Туда, где теперь был багровый синяк поверх старых, жёлтых.

— Здесь. Раньше было больно. А теперь хорошо. Ты переписал это. Забрал у него. Теперь это не про боль. Это про тебя. Про нас.

Он смотрел на неё с благоговением.

— Я не заслуживаю.

— Заслуживаешь.

Она поцеловала его шрам на скуле.

— Здесь.

Второй, через всю щёку.

— И здесь.

Его перекошенный рот, осторожно, едва касаясь.

— И здесь.

— Теперь ты, — сказала она. — Прикоснись ко мне. Где хочешь. Медленно. Я скажу, если будет страшно.

Он коснулся её плеча. Она не вздрогнула. Провёл ладонью ниже, к локтю, к запястью. Она не отдёрнулась. Коснулся талии, сквозь тонкую ткань свитера. Она не сжалась. Коснулся бедра, и тут она чуть дёрнулась.

— Здесь рано? — спросил он.

— Немного. Давай иначе.

Она взяла его ладонь и положила себе на живот, поверх свитера. Тепло. Мягко.

— Здесь можно. И выше.

Она повела его руку к груди. Он замер. Она накрыла его пальцы своими и чуть сжала, показывая, вот так, так можно, так приятно. Его дыхание сбилось.

— Дыши. Я не сломаюсь.

Он выдохнул. Его ладони, грубые, в шрамах, скользили по её телу так, будто она была святыней. Он изучал её. Запоминал. Каждую линию. Каждый шрам от Александра он гладил особенно осторожно.

Она расстегнула его водолазку. Стянула ткань с плеч. Шрамы. Ожоги. Следы от ножей. Она провела по ним пальцами.

— Ты красивый.

— Я урод.

— Ты красивый. Потому что ты это ты. И я люблю тебя. Всего. Каждую часть.

Она сняла свитер через голову. Осталась в тонкой майке. Он смотрел и не мог дышать. Она взяла его ладони и положила себе на грудь, уже без ткани, прямо на голую кожу. Его пальцы дрожали. Она прижала их плотнее.

— Вот так. Хорошо. Мне нравится.

Он мял её осторожно, почти благоговейно, и от этой осторожности у неё кружилась голова. Она сама стянула майку через голову и отбросила в сторону. Теперь между ними не было ничего, только воздух, только тепло от печи, только его расширенные зрачки.

— Смотри на меня, — сказала она. — Не отводи взгляд.

Он смотрел. На её грудь, небольшую, с голубыми прожилками вен. На синяки на рёбрах, старые, жёлтые. На живот, плоский. На бёдра, узкие. Она была худой, почти прозрачной, но для него самой красивой женщиной в мире.

Она потянулась к его ремню. Расстегнула. Он не мешал. Она запустила руку в его штаны и нашла его член. Твёрдый. Горячий. Большой. Она обхватила его пальцами и медленно провела вверх-вниз, один раз, другой. Он застонал сквозь зубы.

— Нравится? — спросила она.

— Да. Но я... я не хочу кончить слишком быстро.

— Не кончишь. Мы никуда не спешим.

Она толкнула его на спину, мягко, но настойчиво. Он подчинился. Она стянула с него штаны, освободила член, он лежал на животе, толстый, с набухшими венами, головка влажно блестела в свете лампы. Она наклонилась и провела языком от основания до самой верхушки, медленно, как будто пробовала на вкус. Он вцепился пальцами в простыню. Она взяла головку в рот, сначала только её, обвела языком, пососала. Он застонал громче. Она взяла глубже, насколько смогла, и начала двигаться: вниз-вверх, вниз-вверх, рукой помогая там, где не доставал рот. Он был солёным, горячим, и от его стонов у неё самой намокало между ног.