Можно ли испытывать облегчение, находясь в такой дебильной ситуации? Оказывается, да! От осознания, что меня приковал к кровати Арестов, а не какой-нибудь извращенец, я испытываю самое что ни на есть облегчение. Не знаю, как это объяснить, но его я не боюсь. Потому что я знаю, что от этого говнюка, как ни странно, реального зла не получу. Парадокс, учитывая то, как он себя ведет со мной. Только спустя несколько секунд созерцания этого гада, до меня доходит, что он с голым торсом. На нем только джинсы! Это как понимать?

— Признаться, когда я оказался у тебя в квартире, обнаружил, что оказывается у меня клаустрофобия, — отличная подколка. В любой другой ситуации я бы ее оценила, но не сейчас, когда я нахожусь в столь уязвимом положении. — Ванная — вообще топчик. Какой-то оберег от секса, — чего, блин? Видимо, увидев на моем лице недоумение, Арестов решает пояснить. — Ну как там потрахаешься? Там даже с трудом помоешься, — придурок. Мне бы послать его на три буквы и обложить трехэтажным матом за то, что этот идиот сделал, но почему-то мой язык словно онемел. Как загипнотизированная я продолжаю наблюдать, как этот дурак ставит бутылку шампанского и два бокала на прикроватную тумбу.

Он разворачивается и выходит из спальни, а я какого-то хрена продолжаю молчать! Да что со мной? Пытаюсь подняться, благо кованое изголовье кровати это позволяет. Когда мне удается немного изменить свое положение, Кирилл возвращается в спальню с тарелкой клубники и…какой-то странной штукой. Он садится на край кровати, касаясь меня бедром. Почему он полуобнаженный?! Ладно, спокойно. Он же только и добивается от меня реакций. Блин блинский, ну нафига без рубашки сидеть?

— Насмотрелась? Могу дать потрогать, только взаимно, — придурок.

— Как вы здесь оказались, Кирилл Владимирович?

— С помощью ног, Катерина.

— И как именно вы здесь оказались с помощью ног, в чужой-то квартире?

— А, ну это при помощи рук, Катерина. Я вставил в замочную скважину ключ и открыл дверь, — почему у меня такое чувство, что он не просто надо мной издевается, он еще и отвечает, как…как я.

— И откуда у вас ключ?

— Сделал дубликат твоего. Ты же моя левая рука, мало ли с тобой что-нибудь случится. Надо быть всегда на связи.

— Левая рука?

— Ну, не правая же. Ты первый человек на моей памяти, кто дрыхнет в новый год в половину второго, — половина второго это…час тридцать? Перевожу взгляд на часы. Четыре утра. От загородного дома, в который я вызывала эскортниц ему и его говнокомпании, ехать без пробок минимум час. Как он мог оказаться здесь так быстро? — Что, не с кем бухать, белочка? А как же Игнат? Ни за что не поверю, что он не звал тебя с собой, — мать моя женщина. — Ты чего язык проглотила? А ну выплевывай и давай демонстрируй мне свои уникальные способности.

— Это какие? — совершенно не своим голосом произношу я.

— Оральные, какие ж еще. Твой язык — это все, о чем я думал в унылых стенах загородного дома. Соскучился по тебе, — то ли дело в том, что я выпила бутылку шампанского и не ощущаю от Кирилла запаха алкоголя, то ли от него и вправду им не несет. Но трезвый ведь не может совершить такую дичь и нести такую чушь? — Точнее по твоему языку и белиберде, исходящей из твоего прекрасного рта, — ну, это уже больше похоже на правду.

— Вы не в себе?

— Пока в себе, но скоро буду в тебе, — это слуховые галлюцинации или он реально сказал «в тебе?».

Арестов разливает шампанское по бокалам и подносит один к моему рту.

— Я не буду.

— Ой, я в курсе, что ты выжрала целую бутылку. Хорош тут строить из себя трезвенницу. Пей.

Зачем я открываю рот и отпиваю шампанское — не знаю. Да что со мной? Напоминаю себе худшую версию себя, четырнадцатилетнюю забитую дуру, которая только молчала и делала все, чтобы ее не трогали.

Вслед за шампанским Арестов приступает к клубнике. Палец ему, что ли, откусить?

— Откусишь палец, и кто отстегнет тебе наручники? Ешь. Для тебя вообще-то спер со стола клубнику.

— Дурной пример заразителен?

— А то. Стал ловить себя на мысли, что иногда отвечаю в твоем стиле и у людей вокруг такая же реакция.

— Какая?

— Мол, голубчик, ты ебнулся, что ли? И да, я поймал себя на мысли, что мне нравится их реакция.

— Рада за вас.

— Ешь, — настойчиво повторяет Арестов, пихая мне в рот клубнику. Никогда. Никогда я не ела такой вкусной, мать ее, клубники! Сладкая и безумно ароматная. Видимо, по моему выражению лица, Кирилл понимает, что мне зашло. Оттого одной клубникой не ограничивается.

— Я бы хотела есть ее сама. Своими руками.

— Я тоже много чего хочу, но не все исполняется. Я еще конфеты тебе прихватил.

— А икру?

— Ну, как-то икру в пакет не засунешь.

— Ну, раз нет икры, так пошел вон отсюда. Только сначала расстегни наручники, — уже злюсь я.

— Нет. Пока не покаешься, не отпущу.

— Покаюсь?

— Ага. Знаешь, пока ты дрыхла и храпела, я постоянно задавался вопросом. Это конура досталась тебе как детдомовке. До моего папаши ты зарабатывала немного, странно, конечно, учитывая твою внешность, ну да ладно. И вот ты работаешь на него приличное время, трахаешься с ним, — да задрал, придурок! — Или трахалась … и нихрена. Где бабки, Катерина? Ни за что не поверю, что он тебе их не давал. Вон и конвертик лежит снова за какие-то заслуги. Даже страшно представить за какие.

— Если страшно, выпейте успокоительного, может, полегчает.

— Не полегчает, Катя. Не полегчает, — выпивает залпом все содержимое бокала. — Ты помнишь, что я сказал тебе за столиком, когда моя рука покоилась на твоей ноге?

— Нет.

— А если подумать? — а если подумать, то это какой-то трэш! Ан нет, вот теперь точно трэш. Вернее, штука в руках Арестова. Он выдвигает ее и она увеличивается в размере.

— Это что…плетка?

— Господь с тобой. Мухобойка, — невозмутимо произносит эта скотина, ударяя меня по бедру. Не больно. Почти не ощутимо. Но сам факт бесит!

— Откуда вы вообще взяли ее зимой? — спокойно произношу я, а сама думаю о том, как изобью гада, когда он меня отстегнет.

— Увидел в загородном доме. И сразу подумал, ну вот оно. Надо отхлестать тебя.

— Вы бы закусывали.

— Ой, уже закусил твоим оливье. На селедку решил не покушаться, там лук. Учитывая, что ты ее не ела, решил тебя пожалеть и не портить столь романтическую обстановку. Романтично же?

— Офигеть как романтично. Особенно то, что я прикована к кровати.

— Разве это не мечта большинства женщин — быть прикованной к кровати? — как ни в чем не бывало произносит Арестов.

— Конечно, я только об этом и мечтала. Прям скачу от счастья.

— Лучше на моем члене.

— Что? — мне, блин, это не послышалось?!

— Ну, на твоем языке — пусть лучше Матильда поскачет на Матвейке, — серьезно?

— Вы бухой?

— Нет.

На его невозмутимое «нет», я не выдерживаю и со всей силы, на которую только способна, ударяю его ногой. Правда, Арестов оказывается проворнее меня, перехватывая меня за щиколотку.

— Хошь ноги свяжу? — эта скотина даже не скрывает, что ему весело!

— Хошь в морду ногой дам, бдсмщик недоделанный? — парирую в ответ, на что Кирилл начинает смеяться.

— Я не разрешал тебе переходить на «ты», — в этот раз он не смог пропустить мой переход на ты.

— Да ладно?

— Ага. Вернись к формату на «вы».

— Пренепременно. После того, как я буду полноправной хозяйкой собственным рукам.

— Вернись к формату на «вы».

— Окей, подыграю вам, Кирилл Владимирович. Какого хрена вы делаете в моей квартире, на моей кровати с голым верхом?

— Пришел поздравить тебя с новым годом. Выпил твоего вина, облился. Пошел в твою милипиздрическую ванную, дабы постирать рубашку.

— Не постирали, — учитывая, что машинка решила помахать мне рукой за несколько часов до нового года.

— Почему? Постирал. Она сейчас сушится.

— Сами? Руками?

— Ну, не ногами же. Я закинул ее в стиралку. Не обессудь, намотал тебе чуточку электричества.

— У меня для вас плохие новости, Кирилл Владимирович. Вы наверное не в курсе, потому что никогда не стираете сами, но вещь недостаточно кинуть в машинку. Она еще должна стирать, чтобы барабанчик крутился.

— Да ладно? А я думал, просто так кидаешь, а потом достаешь. Это ж получается, она не постиралась?

— Ага. Давайте вы расстегнете мне наручники, а я вам, так уж и быть, отстираю рубашку.

— Не стоит. Я все же думаю, машинка справилась.

— И все же у меня снова плохие новости для вас. Моя машинка неисправна, Кирилл Владимирович.

— Это не стиралка неисправна, а срабатывает УЗО.

— Что?

— Когда какой-то прибор не работает, первое, что надо проверять — это розетку. Твоя машинка работает, просто срабатывает УЗО. Вот по какой причине — надо разбираться.

— Узо?

— Да. Знаешь, что такое УЗО?

— Знаю.

— Что?

— Крепкий алкогольный напиток со вкусом аниса, — выдаю первое, что приходит на ум. На мой комментарий Кирилл начинает заливисто хохотать. Ну, хоть кому-то весело в этот славный новый год.

— Бля, ты просто…очаровательна.

— Сочту за комплимент. Может, в честь праздника, раз я не получила подарка, вы все же меня расстегнете?

— Твои подарки стоят в твоей милипиздрической гостиной.

— Я согласна их отдать, только убери наручники. Это не смешно.

— Вообще не смешно, — кивает Арестов, а затем встает с кровати.

Я была уверена, что на этом его странная выходка закончена и он отпустит меня, а фиг там. Он хватает меня за щиколотки и резко тянет вниз. Сама не понимаю, как он оказывается сверху меня. Это уже перебор! Опираясь одной рукой о кровать, второй он задирает мою сорочку, оголяя бедро.

— Раз ты не помнишь, я тебе напомню. Я сказал, если ты посмеешь связаться с Тюриным, я тебя трахну. Не по голове, — шепчет мне на ухо, касаясь мочки. — Вспомнила?

— Вспомнила, что за сие действие вам светит статья.

— Докажи, белочка моя.

— Вы бы поаккуратнее, Кирилл Владимирович. С кем встретишь новый год, с тем и проведешь.

— Да не дай Боже. Провести год с усатыми проститутками, — чего, блин?

— Я вам симпатичных подобрала. Никакие они не усатые.

— Усатые.

— Нет.

— Да. Они их удаляют, но я усатых чую за версту. Так что не дай Боже, Бурундукова.

— Вообще-то я имела в виду себя, потому что считается вся новогодняя ночь. Если вы приперлись сюда в половину второго, а сейчас половина четвертого, новогоднюю ночь вы проводите здесь со мной. Так что, вы бы слезли с меня.

— Хм…получается, что так. Но ты мне нравишься значительно больше, чем усатые эскортницы. Так что все норм, не слезу.

— Нравлюсь, потому что у меня нет усов?

— Потому что у тебя есть язык и сучьи глаза.

— Это сейчас был не комплимент?

— Конечно, комплимент, — насмешливо произносит он, проводя носом по моей щеке. Закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться. И ничего не получается!

Он должен быть мне противен. Да хотя бы за отношение ко мне, не говоря уже о том, что из-за его придурковатости, я оказалась прикованной к кровати, но парадокс — не противен. Наоборот. Более того, даже сейчас мне нравится, как пахнет этот мудак. Мне категорически не нравится запах сигарет, но удивительным образом смесь табака, ментола и клубники дурманит мой мозг. Это просто бред!

— Что делала с Тюриным? — вдруг произносит Кирилл. Да, блин, он что, следит за мной?

— Ничего.

— А если подумать?

— Ничего.

— А цветы откуда?

— Купила.

— Сама себе?

— Да.

— Ты, Бурундукова, ни одной розы не купишь, скорее, с клумбы сорвешь. Итак, последний раз спрашиваю, что ты делала с Тюриным.

— А ты кто такой, чтобы меня об этом спрашивать? — резко распахиваю глаза. И зря. Не могу смотреть ему в глаза. Только хочу отвести взгляд, как он произносит:

— Мне понравилась твоя киска, — у меня же нет галлюцинаций? Он реально это произнес?!

— Что ты делал, пока я спала?

— Ой, чего я только не делал, пока ты была в отключке.

— Например?

— Гладил твою киску.

— И как? — как можно спокойнее произношу я, а у самой сердцебиение долбит в ушах. Мог ли он воспользоваться тем, что я в отключке? Да нет, он не такой. Наверное.

— Хорошенькая. Такая мягонькая, приятная наощупь. Но…сухая, — шепчет мне в губы. Скотина. — А должен быть влажный, да?

— Влажный?

— Нос у твоей киски, — сука! — Очень ладненькая кошечка, — насмешливо произносит этот гад, продолжая шарить своей рукой по моему бедру. — Не то, что мой Валера, — Боже, я должна его ненавидеть и как минимум думать о том, как его прибить, но я какого-то черта пялюсь на его губы. Себе-то можно признаться, я хочу, чтобы он меня поцеловал. Вот где настоящий капец. Он шарит рукой по моему телу, я даже не делаю попыток шибануть его ногой. Ну что ж, в пору признаться, что я извращенка. Иначе, объяснить свои реакции на мужика, который считает меня шлюхой и всячески оскорбляет, я не могу. — Кать, я вот что подумал, а может, ты решила встретиться с Игнатом специально, чтобы я тебя трахнул?

Ненавижу! Ненавижу себя за эти долбаные непрошенные реакции. Самое отвратительное, что Арестов в курсе, что он мне вовсе не противен. Но почему-то целовать не спешит, а только дразнит, водя губами по моей шее.

— Кать, а где морковка-то? — что… несет… этот… чертов… провокатор?

— Какая морковка?

— Обычная.

— Судя по всему, твоя морковка сейчас в меня упирается.

— Упирается в тебя хрен, Бурундукова, а не морковка.

— Я Белкина.

— Да один хрен, — насмешливо произносит этот гад. — Так что, хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Нет.

— Тогда почему не сопротивляешься?

— Ничего, что я в наручниках?

— Ничего, что я их снял уже как минуту назад? — парирует в ответ.

Позорище. Если бы не сказал, я бы и не поняла, что это действительно правда! Невероятным усилием воли, я отталкиваю чертова провокатора в грудь и вскакиваю с кровати.

— Пошел вон отсюда.

— Где субординация, Катерина?

— В словаре на букву «с».

— Ну, хорошо, что не на «пшелнах». Так где морковка в оливье, а, белочка? — все так же усмехаясь произносит Арестов, вставая с кровати. — Обычно туда ее кладут.

— А я нет. Не нравится — не ешь.

— Мне очень понравилось. Осталось только вкусить селедку под шубой и новый год удался.

Смотрю вслед удаляющемуся гаду и не могу поверить, что все это не дурацкий сон. Накидываю халат и иду в ванную. Судя по висящей на сушилке рубашке, он действительно не шутил и постирал ее в моей машинке. Ну, хоть одна хорошая новость — не надо тратиться на покупку новой. Осталось погуглить, что такое узо.

Срываю рубашку с батареи и уверенной походкой иду выгонять козла из своей квартиры. Вот только я опоздала. Арестов как ни в чем не бывало надевает пальто на голое тело. Заметив рубашку у меня в руке, он переводит на меня взгляд.

— Оставь себе для коллекции, — что за…блин! — В следующий раз оставлю трусы, и все, можно тут ночевать. Ты только постирай мои труселя, когда заполучишь. Люблю все чистое. А теперь шутки в сторону, Катерина. Даю тебе совет, как для своей, в каком-нибудь далеком будущем, дочери. Не связывайся с ним. Даже мне назло, — и я, блин, впервые не знаю, что сказать! — Иди сюда, — тянет меня за руку.

А дальше начинается что-то…капец ненормальное. Он втирает мне про это самое узо. И не только.

— Поняла?

— Нет.

— Ну, ладно, давай на твоем языке: если не включится машинка, поднимешь эту штучку вверх. Если ее снова выбьет, нажмешь вот сюда и снова включишь. Поняла?

— Ага.

— Но электрика все же вызови. Поняла?

— Поняла, — киваю как дурочка, наблюдая за тем, как Кирилл берет с тумбы блюдо с моей селедкой под шубой. В любом другом случае я бы отвоевала свою еду, но точно не в этот раз.

— Ну, давай. Не бухай тут в одиночестве, — он неотрывно пялится на мои губы. И то это последствия шампанского, то ли мои тайные желания, но мне капец как хочется, чтобы он меня поцеловал. — С новым годом, белочка, — насмешливо произносит этот гад, подмигивая мне.

А я…а я совсем сдурела. Закрываю за ним дверь и как заведенная игрушка целенаправленно иду в спальню. Прихватываю бутылку шампанского и отпиваю прямо так. Возвращаюсь в гостиную и только сейчас замечаю десятки пакетов с эмблемой брендовой одежды. И как это понимать?

Я бы и дальше думала об этом, если бы мне на глаза не попалась вешалка. Собранная. Я не подвержена истеричным поступкам. Но от осознания, что попала, я замахиваюсь бутылкой шампанского в стену.