Несколько часов спустя

Просыпаюсь резко, как будто от толчка. Валера приземлился на кровать так, словно бомбу подкинули. Нахрена я поставил к кровати лестницу для животных — загадка. Своим топотом он всегда меня будит. Вот и сейчас жирный котячий зад приземлился аккурат у моей подушки. Это при том, что свободна вся необъятных размеров кровать. Перевожу взгляд на часы — половина первого ночи. Я проспал больше семи часов. Голова уже не такая тяжелая и даже вполне себе ясная.

Тяну руку к прикроватной тумбе и включаю ночник. Беру термометр, купленный язвой, и навожу на лоб. Через несколько секунд он издает характерный звук и на экране появляются вполне себе сносные цифры — тридцать семь и четыре. Не мешкая встаю с кровати и направляюсь в ванную, чтобы смыть с себя пот. Душ помогает еще больше прийти в себя. Вот только жажда дает о себе знать.

Спускаюсь на кухню и…охреневаю. Забыть забыл о заразе и маме. Был уверен, что они давно в своих домах. Закрываю глаза, дабы развидеть эту картинку. Снова открываю и так несколько раз. И картинка не меняется. За столом спят мама и Катя. Точнее не за столом, а мордой в стол. Рядом пустая бутылка с виски и еще одна на половину пустая. Еще никогда я не был в таком ахере.

— Мама! — на мой возглас поднимает голову не только мама, но и ее собутыльница. — Ты что творишь? И кто из нас алкаш?

— Это рюмашка против бляшки.

— Бляшек больше не осталось, — хихикая произносит язва. Вид у нее эпичный. На лбу прилипшая зелень.

— Упоротые бабы.

— Кирилл! Я твоя мать.

— До гостевой дойти не судьба, мать?

— Было сложно, и мы решили остаться здесь поспать. Катя, тебе приснился жених на новом месте?

— Неа. Я забыла сказать слова.

— Ну, тут еще много поверхностей, где может присниться жених. Кирюша, мы приготовили селедку под шубой. Будешь?

— Ты ее напоила, Бурундукова?

— Я Белкина.

— Инц..инциа..инит…в общем исходила от меня, — заплетавшимся языком произносит мама. — Не смей ругаться.

— Давай вставай, — подтягиваю ее за руку и веду к выходу. Только у порога осеняет, что с собутыльницей тоже надо что-то делать. Хватило нескольких секунд, чтобы она снова оказалась мордой в стол. И хорошо, что не лицом в тарелку. Еще мне не хватало трупов в доме.

— Катя, твою мать!

— Что?

— Вставай и иди спать.

— Куда?

— На диван.

— Ага.

Уверен, что из «ага» ничего дельного не выйдет. Каким-то чудом удается довести маму в гостевую спальню без проблем.

— Ложись на бок.

— Заботливый мой. Не бойся, рвотой не захлебнусь. Кирюша, ты же знаешь, что я тебя люблю?

— А то. Кто как не любящий человек придет ко мне ставить свечку в жопу.

— Ну, это для профилактики. Ты же у меня хороший мальчик.

— Самый лучший.

— Самый лучший мальчик Кирюша, не обижай хорошую девочку Катю, — серьезно, вашу ж мать? Стоит ли говорить моей матери, что хорошая девочка Катя трахается с ее мужем? Ну, не настолько я говно, конечно. Хотя, очень хочется. — Дергать за косички понравившуюся девочку, плевать в нее и задирать можно только в юности. А ты у меня уже мальчик взрослый. С понравившейся девочкой лучше себя так не вести.

— С понравившейся? Тебе надо меньше пить.

— Брехун ты, Кирюша.

— Мам, может, хватит?

— Что мама? Я тебе всегда только хорошего желала, а ты меня никогда не слушаешь. Говорила тебе про эту прошмандовку, а ты как о стену горох. И что из этого получилось? — дерьмо получилось. Тут не поспоришь. — Катя мне нравится. Какая-то она мультяшная. По-хорошему. Я согласна на такую невестку.

— Ага. Летом сыграем свадьбу.

— Замечательно, мой пиздунчик.

— Мама!

— Ну а что? Ты же сейчас врешь. Я тебе серьезно, а ты дальше в своей черепушке строишь планы, как выжить эту девочку с работы.

— Что эта девочка тебе наговорила?

— Ничего такого.

— Я посмотрю по камере, что там «ничего такого», если сейчас не скажешь, о чем трындели.

— Не посмотришь. Я проверила, камера на кухне нерабочая, — проверила она, ага. Стоит ли говорить, что там у меня она не одна? Однозначно нет. Сам все посмотрю. — Все, все, я сама дальше разденусь. Иди Кате помоги, она худее меня и ей определенно хуже, чем мне.

— Таз принести?

— Нет, Кирюша. Я уже осквернила твой гостевой унитаз содержимым желудка. Думаю, селедка была лишней.

— Ну, конечно, дело в ней.

— Да. В ней. Ладно, спокойной ночи. И Катю доведи до кровати. Только сейчас с ней не драться и не сношаться. Я проверю.

— Мама!

— Что мама?

— Спи.

Чувство такое, что я в миг выздоровел. Голова охренеть какая ясная от злости. И злит меня не факт того, что они напились, с кем не бывает, а то, что мама какого-то черта прониклась этой паршивкой. Все, о чем я сейчас думаю — это о камерах. Правда, желание их просмотреть пропадает, как только я вижу на середине лестницы ползущую Катю. Да важу ж мать.

— Что ты там делаешь, бестолочь?

— Не обижай меня. Мне неприятно, — вот так просто? Никогда она не перестанет меня удивлять. — Будешь обижать дальше, я тебе такое наколдую, что на стену будешь лезть.

— А ты у нас ведьма?

— Я фея.

— Далеко собралась, фея?

— Решила пройтись, — поднимаюсь по лестнице и останавливаюсь возле Кати. Она изначально ползла или все же шла и падала?

— Ты, наверное, хотела сказать проползти.

— Ну или так, — поднимаю эту пьянь за руку. Она не держится на ногах. Совсем. Ну, не брать же ее на руки.

— Ну и куда ты решила пройтись?

— По вашим нервам.

— Ты бухая в дупель, но даже сейчас не можешь закрыть свой прекрасный рот.

— Спасибо за колимент.

— Это был не колимент. И даже не комплимент.

— Ну и ладно.

Обхватываю бестолочь за талию и кое-как веду наверх.

— Я сказал тебе идти спать на диван. А ты куда поперлась?

— Спать. На вашу кровать, — ну, кто бы сомневался в ее очередном гениальном ответе. — Она такая большая и красивая, что мне капец как хочется там спать. Без вас, конечно. Скажу: «на новом месте приснись жених невесте». Может, приснится наконец-то мой Игнат.

Когда я слышу знакомое имя, мне хочется не довести Катю до ванной, а хорошенько приложить об стену. С кем крутит эта стерва? С моим папашей или с Тюриным, или вообще с обоими одновременно?

— Почему Игнат? — как можно спокойнее интересуюсь я, доводя ее до ванной.

— Гадалка нагадала, — зачем только спрашивал.

Убираю с ее лба до сих пор прилипшую зелень. И только сейчас вижу, что блузка, по всей видимости, в свекле. Я хотел ее просто умыть, но сейчас понимаю, что дорога ей исключительно в душ. Даже в волосах свекла. Вот же дуреха.

— Тебе надо в душ. Давай снимай блузку.

Катя принимается неуклюже расстегивать пуговицы. Мне давно пора выйти из ванной, но ноги словно к полу приросли. Точнее глаза к ее груди. Вопреки здравому смыслу и отнюдь не лучшему физическому состоянию, я не могу отвести взгляд от этой очаровательной стервы. Все в ней идеально даже сейчас. Проблема в том, что я осознаю, дело не во внешности. Я столько красивых баб перевидал и перетрахал, что меня не удивишь красотой. И с ней не поддался магии ее красоты. Скорее, очарованию этой припизданутой феи. Дай другое лицо и фигуру этой стерве, я бы все равно узнал ее из тысячи женщин. Кто еще так уроет словесно, от чего волосы стоят дыбом? Хотя, стоят не только волосы.

Приплыли. В принципе нормальная физиологическая реакция на девку с такой внешностью, когда еще и демонстрирует грудь в тесном лифчике, но точно не тогда, когда еще несколько часов назад валялся с температурой под сорок в промокшей от пота футболке. Неимоверным усилием заставляю отвести взгляд от ее груди. Мои старания продолжаются несколько секунд.

Катя настолько бухая, что пальцы не могут справиться со всеми пуговицами до конца. В этот момент мне становится ее даже жаль.

— Тебе помочь?

— Я сама. Я все сама.

У самой, несмотря на усердия, получается плохо. И мне тоже плохо от того, что можно только созерцать, но не трогать. Стою как мальчишка, впервые наблюдающий за тем, как раздевается девчонка. Справившись со всеми пуговицами, Катя переводит на меня взгляд.

— Чо стоим? Чего смотрим?

— Раздевайся вся.

— Ага, щас. Вам со мной не светит. Никогда.

— Это вызов?

— Костатация.

— Ну, раз костатация, то подожду, когда ты немного протрезвеешь и трахну.

— Очень долго придется ждать. До следующей жизни.

— Подожду, бурундучок, подожду.

— Смотрите руки не сотрите, пока будете ждать, — дерзко отвечает эта стерва.

— Смотри шею себе не сверни, пока я буду стирать руки, представляя, как ты на мне скачешь.