Пауль в очередной раз бросил палочку в набегающие волны. А Хорошему Мальчику ничто не доставляло большей радости, чем прыгнуть в холодную воду, схватить бесценный кусок дерева и положить его к ногам хозяина. Пребывающий в приподнятом настроении Пауль снова бросил обгрызенную мокрую палку так далеко, как позволяли мышцы рук. Ему нравилось, что в этом мире есть существо, желающее проводить с ним время. Каждый день и каждую ночь.

Оставалось надеяться, что ему повезет еще на какое-то время сохранить драгоценные воспоминания о моментах вместе со своей собакой. Однако память Пауля опустошалась беспорядочно и непредсказуемо. Вот почему в его доме тоже было полно записок, только они не прятались в книгах, а лежали и висели везде, где он мог забыть то, что забывать нельзя. Напоминания о том, как важно выключить плиту, о том, что нужно принять таблетки, или о том, в каком порядке надевать одежду.

Однако на большинстве листочков он записывал свои чувства к фрау Дор. Ведь Пауль боялся забыть и это. Хотя каждое утро он просыпался с ощущением, что должен увидеть ее, поскольку она не лежала рядом с ним, как должно было бы быть. Поэтому он каждый день отправлялся ремонтировать что-нибудь в ее пляжном павильоне. Но никогда не чинил дом настолько, чтобы не осталось дел на последующие дни. Вдобавок Пауль работал так медленно, что фрау Дор могла подойти к нему, чтобы перекинуться парой слов.

Он всегда спрашивал, не потанцует ли она с ним.

Она всегда отвечала «нет».

Между тем его сейчас вполне устроило бы, если бы она хоть раз покружилась с ним на месте.

Вот что делает с человеком старость: желания постепенно мельчают, пока в конце концов не исчезают совсем. Некоторые называли это «счастьем ничего не желать». Пауль же считал, что желания — это нечто чудесное, чему можно радоваться еще до того, как оно исполнится, и что желания необходимы для счастья. Желание потанцевать с фрау Дор делало его счастливым уже… оно делало его счастливым уже очень давно.

Без фрау Дор его бы давно постигло несчастье ничего не желать.

Пауль снова оглянулся на нее и на художника, которому дозволялось кружить вокруг нее со своей кистью. Он почувствовал укол ревности и испытал от этого удовольствие.

Ведь у того, кто ревнует, сердце еще бьется.

И это сердце еще способно биться от любви.

Когда Йонас сел за обеденный стол Стеллы, его нос уловил аромат кофе, который она утром пролила на деревянную столешницу. Это напомнило ему о том, что у него дома все важные разговоры происходили на кухне. При этом в гостиной сидеть было гораздо удобнее, оттуда открывался более красивый вид, и холодильник не гудел время от времени, как медведь в зимней спячке. Но в их семье только совместный прием пищи побуждал людей разговаривать друг с другом. Это развязывало языки.

На обеденном столе Стеллы Дор лежало лишь несколько сухих овсяных печений в хрустальной вазочке. Но чтобы развязать язык, ей ничего и не требовалось.

Йонас как раз достал свой ноутбук, когда она в развевающемся платье впорхнула в комнату.

— Сегодня мы поговорим о любви! Это должно быть в отдельной главе. Любовь — это всегда отдельная глава. — Стелла засмеялась, затем остановилась перед обеденным столом и серьезно посмотрела на Йонаса. — Что вы знаете о любви, молодой человек?

— Я… знаю, что она может причинять сильную боль. Но также знаю, что нет ничего прекраснее, когда она взаимна.

Йонас подумал о Мелани, о часах, проведенных с ней, когда весь мир был на своем месте и он наконец-то не чувствовал себя чужим. Ему вспомнилась прогулка на каноэ по озеру, когда они нанесли друг другу солнцезащитный крем на лицо, но забыли про уши. Как Мелани в шутку пыталась опрокинуть каноэ, а потом, во время пикника, они заметили, что забыли штопор для риохи. Другая пара, расстелившая плед неподалеку от них и отмечавшая годовщину, поделилась с ними бутылкой теплого яблочного лимонада. Все шло идеально.

Это было за день до выпускного бала.

На котором она целовалась с его лучшим другом.

Они встречались с празднования его пятнадцатилетия. И Йонас не собирался ничего менять.

Его сердце до сих пор не зажило с того момента, когда он их увидел.

— То есть вы ничего не знаете, — сухо прокомментировала Стелла. — Совершенно ничего. Но в вашем возрасте это вполне нормально.

Она села, и, хотя ее длинные пальцы сейчас не держали тлеющей сигареты, Йонасу показалось, будто она выдохнула дым.

— Всю жизнь на меня оглядывалось множество мужчин. Они ходили за мной по пятам. Мужчины слетались на меня, как мотыльки на свет.

— Разве эти слова не о Марлен Дитрих?..

— Но мне они подходят гораздо лучше! Так сказала сама Марлен. Запишите!

Йонас набрал это на клавиатуре, и лишь тяжелый вздох выдавал его желание писать о чем-то другом.

— Даже сейчас мужчины не оставляют меня в покое. Пауль каждый день кружится вокруг меня, и Жеральдо тоже. Но он ищет женщину, которая будет беспрестанно им восхищаться, а я не такая. Никогда такой не была.

Стелла встала и сама закружилась по дому, словно мотылек, будто ее волшебным образом притягивала записка в шкафу, которую она прикрепила скрепкой к краю тонкого халата. Она осторожно ее сняла. А когда снова села за стол и прочла написанное, не сдержала улыбку.

— В вашем родном городе, который, кстати, родной и для меня, когда-то жил молодой книготорговец, развозивший заказы. Он влюбился в меня, и я тоже в него немного влюбилась. Мне очень нравился его тихий, интеллигентный характер. Но чем яснее я выражала свои чувства, тем неяснее становились его реакции, и чем ближе я подходила, тем дальше он отступал. В конце концов я даже открыла ему дверь в халатике, который подруга сшила мне специально для этого случая. Но не из шелка, конечно, это мне было не по карману. Перед его приходом я включила позади себя лампу, чтобы он как бы случайно разглядел мои формы. У меня уже тогда проявлялись признаки изворотливой маленькой кокетки — но с хорошими манерами!

— Как же вы тогда сошлись?

— Никак. Я познакомилась с другим… Один момент.

Стелла Дор снова встала и подошла к книге, из которой соблазнительно выглядывал красный листочек. Оказалось, что это автобиография Папы Франциска. Стелла Дор прочитала записку, улыбнулась и провела кончиком языка по верхней губе.

— Красивый молодой священник… то есть он еще не был рукоположен, а проходил обучение… как там это называется? А впрочем, неважно. В любом случае он меня очень заинтересовал, а когда выбрал меня вместо своего Бога, я окончательно пропала. Мы уехали вместе. Но в конце концов любовь к Тому, кто на небесах, оказалась сильнее любви ко мне, хотя наверняка на это повлияло и то, что моя любовь остыла, а Бог продолжал любить.

Она подошла к небольшой картине на серванте, изображавшей ночной вид на базилику Сакре-Кёр; звездное небо напоминало работы Ван Гога. В рамке торчала лазурно-голубая записка, которую Стелла вытащила лишь после того, как вновь насладилась цветами той ночи в Париже.

Бумага уже не пахла дорогими духами, которыми она тогда пользовалась. Но она все равно почувствовала аромат сандалового дерева, лаванды и апельсиновой цедры.

— А теперь перейдем к одному особенно важному эпизоду. Это случилось в Париже, в кинотеатре на Монмартре, на одной из тех крутых улочек, которые ведут наверх. Очень живописно, правда. Вам тоже стоит туда съездить. И не только ради женщин! — Она улыбнулась, а Йонас — нет. — Как бы то ни было, во Франции состоялась премьера моего фильма «Купальщица из Санкт-Петер-Ординга», и мне, конечно же, полагалось на ней присутствовать. Кинокомпания даже предоставила мне для этого платье от «Шанель», представьте себе! Могу смело сказать, что выглядела я потрясающе — даже по сравнению с парижскими конкурентками. После показа и оваций — публика аплодировала стоя целых несколько минут! — мне захотелось подняться к Сакре-Кёр. Совершенно спонтанно. Я тогда немного опьянела. Когда я туда добралась, мне сначала пришлось сесть на ступеньки и снять туфли — и к черту платье от «Шанель». И тут рядом со мной сел мужчина с невероятно выразительными карими глазами. Мы разговорились. Выяснилось, что он тоже родом из Германии. В общем, слово за слово, и мы оказались в его номере в отеле.

Стелла Дор подошла к одному из книжных стеллажей и достала автобиографию Франсуазы Арди[14], в которой скрывалась исписанная сине-бело-красная салфетка.

— Он жил в очень маленьком номере с наклонным потолком, а душ находился в коридоре. Даже несмотря на наличие двуспальной кровати, места было не так много. Ну, это же Париж, город любви. — Она разгладила уголок салфетки. — Но, и это очень важное «но», мы не переспали. Он не воспользовался моим опьянением, хотя это не составило бы труда. И я сразу поняла: этот человек подходит на роль мужа, он из хороших мужчин. Я всегда думала, что мне нужен сильный мужчина, который защитит меня от волков. Но в итоге нашла его среди ягнят. Всего через полгода мы с Филиппом поженились.

Йонас поднял глаза от клавиатуры.

— Как назывался тот кинотеатр?

— Не помню, да это и неважно. Важна именно та ночь!

— А вы, случайно, не знаете, почему Филипп тогда находился в Париже?

— Нет. К тому же это моя автобиография, а не моего бывшего. Дело в общей картине, а не в деталях. Почему вы так нахмурились?

— Из-за другой детали.

Стелла Дор вздохнула.

— Давайте, выкладывайте! Судя по вашему виду, вы все равно не сможете промолчать.

— Я поискал информацию. — Йонас замолчал. — Попросил поискать. Свою… команду. Вы родились вовсе не в воскресенье, а в понедельник.

— Чушь собачья. Мы напишем, что в воскресенье.

— Но это ведь будет…

— И то и дело белый слон мелькает!

— Я не понимаю.

Но на этом, похоже, тема была закрыта. Стелла Дор упорхнула к очередной книге, очередной записке, очередному мгновению своей жизни. А затем неожиданно повернулась к Йонасу и улыбнулась. Жеральдо наверняка сразу же захотел бы запечатлеть этот миг на холсте.

— Мне нравится ваше рвение! Зовите меня Стеллой.

— Спасибо, а ты меня…

— О том, чтобы «тыкать» друг другу, речь не шла! — Она помахала указательным пальцем перед Йонасом. — Не станем же мы отказываться от всех правил хорошего тона. Это все равно что сделать третий шаг прежде второго. Кроме того, это же прекрасно, что немецкий язык различает нюансы.

— Благодарю… вас, Стелла?

— Вы все правильно поняли, Йонас. — Стелла протянула ему хрустальную вазу, в которой к тому моменту осталось всего одно печенье. — Это для вас.

У Йонаса не было аппетита, но печенье он взял. Оно напоминало оливковую ветвь, а ее ведь тоже не обязательно есть.

— Спасибо. В том числе и за ваше доверие. — Стелла кивнула. — А теперь я расскажу вам о медовом месяце в Венеции и нашем палаццо на Гранд-канале!

Соответствующая «записка» оказалась не подстаканником из-под итальянского пива, подсунутым под шатающуюся ножку стола, как предполагала Стелла, и не обратной стороной написанного от руки рецепта соуса «Аррабиата» в высоком стеклянном контейнере для спагетти. Она притаилась в венецианской маске из папье-маше.

Вскоре после того, как Йонас покинул «Краба», во входную дверь постучали. Стелла, закрыв глаза, как раз поглаживала кончиками пальцев записки в своей библиотеке. Столько накопленных воспоминаний, столько всего, что никогда не будет забыто, несмотря на мимолетность моментов.

— Заходи, Пауль. Но собаку оставь снаружи.

Ей было слышно, как он привязывает пса и как виляющий хвост Хорошего Мальчика стучит по деревянной обшивке, пока тот восторженно облизывает лицо Пауля. Когда Хороший Мальчик вилял хвостом, виляла вся собака. Стелла не могла не улыбнуться.

Дверь осторожно приоткрылась.

— Он опять извалялся в песке и теперь выглядит как котлетка в панировке.

— Прости, что я сегодня утром…

— Не нужно извиняться. — Он махнул рукой. — У меня же полно времени.

Пауль улыбнулся, хотя в этот момент — как и в любой другой — прекрасно осознавал, что это не так. Что в море становится все меньше рыбы, а в его жизни — все меньше дней.

— Хочешь кофе? Алкогольный?

— Нет, я не собирался отнимать у вас много времени, фрау Дор. Просто хотел сказать, что обо всем позаботился. Насчет «Краба».

— Что ты имеешь в виду? — Стелла поставила пустую хрустальную вазу в раковину и наполнила ее водой.

Пауль вытащил из кармана брюк скомканную бумажку, на которой все записал.

— Я составил письмо городской администрации, то есть жалобу, в которой указал, что ваш дом стоит как скала, дерево в отличном состоянии, и я лично за это ручаюсь. В том числе и в финансовом плане, что тоже могу гарантировать! — Пауль настолько переволновался, что ходил взад-вперед, словно в танце.

— Ах, Пауль. — Стелла вытерла руки и подошла к нему. — Это очень мило с твоей стороны, правда, от этого ничего не изменится.

— Но я…

— Они же знают, что древесина в порядке. Просто хотят, чтобы я уехала, вот и все.

— Я все улажу. Обязательно. Вам не придется уезжать, фрау Дор!

— Некоторые вещи нельзя ни починить, ни залатать. Даже с помощью всех ваших замечательных инструментов. Иногда остается лишь принять, что что-то разрушено и уже никогда не восстановится.

Она мягко улыбнулась. Стелла процитировала строки из своего фильма «Дева молится». Очень серьезное произведение, которое, к сожалению, видели лишь немногие, а понравилось оно еще меньшему числу людей. С такими сложными монологами, что ей потребовалось много времени, чтобы научиться произносить их более или менее бегло. Стелла никогда не думала, что фразы из этого фильма когда-нибудь покажутся ей настолько правдивыми.

— «Дева молится», — произнес Пауль.

Улыбка Стеллы стала еще шире.

— Сейчас скорее «почтенная матрона».

— Позвольте пригласить вас на танец, фрау Дор?

Стелла глубоко вдохнула.

— Не сегодня. — Она сжала его руку. — Думаю, Хороший Мальчик уже по тебе соскучился. Он ведь не любит оставаться один.

Пауль сжал губы.

— До завтра?

— Каждый день до завтра.