1980 год

С Олей в тот вечер мне так и не довелось связаться.

Назавтра Женька держался, как будто ничего не случилось. Ну подумаешь, пионерское собрание! Ну подумаешь, из пионеров погонят! Главное, что друг (то есть я) не предал.

И у меня язык не поворачивался снова попросить его отступиться и понарошку покаяться.

Но вечером я не выдержал. Дело было у Женьки дома.

Женькина бабушка испекла целый таз пирожков ассорти. То есть снаружи они все одинаковые, а внутри – как повезет. Или с картошкой, или с капустой, или с малиной, а то и с чем-то горьким (но все равно вкусным).

– Вот видишь, – сказал я, откусывая очередной пирожок (кажется, с яблочным вареньем), – даже твоя бабушка может иногда совр… то есть схитрить! Снаружи – одно и то же, а суть разная.

– Это ты к чему? – не понял Женька.

Он есть уже не мог, отвалился на спинку тахты и сонно смотрел на таз, который и не думал заканчиваться.

– К тому, что ты тоже можешь… схитрить! Скажешь, что раскаиваешься – а сам не раскаиваешься. Форма и содержание, понял?

– Не понял! – угроза давалась Женьке плохо. – Ты сравнил: пирожки – и важная принципиальная позиция!

Тут нас прервала бабушка, которая вошла с подносом. На нем красовались две огромные кружки, и пахли они медом, полынью и еще чем-то.

– Я вам чайку принесла, – сказала она, – а то чего вы всухомятку…

– Любовь Макаровна! – я решил использовать ситуацию. – Вот скажите: иногда можно соврать ради благого дела? Чуть-чуть, на мизинчик?

– Можно и сильно соврать, – ответила бабушка, выставляя чашки на стол. – Если оно того стоит.

– Ай! – отмахнулся Женька. – Все это теория! Ты вообще ни разу в жизни никого не обманула!

– Ну почему… – Баба Люба присела на краешек тахты и улыбнулась чему-то далекому. – Однажды в молодости я так соврала, что, может быть, жизнь одному человеку спасла…

…И она рассказала историю, которую и я, и Женька услышали впервые.

Дело было в середине войны, через их деревню от немцев уходил партизанский связной. «Смешной такой, – качала головой бабушка, – вылез из грядки весь испачканный, а сам важно так представляется: я, мол, Лев Залманович, помощник комиссара партизанской бригады имени Костюшко».

И вот этот связной попросил его спрятать. Баба Люба очень смешно рассказывала, как она его в подпол запихивала, а он ей комплименты говорил… Но потом стало не до смеха, потому что пришли полицаи и стали требовать, чтобы баба Люба… то есть тогда просто Люба рассказала, где связной.

– Ну и что я должна была сделать? – спросила она у нас с Женькой. – Правду сказать?

– Это совсем другое дело! – Женька так разгорячился, что проболтался. – Ты сравнила: полицаи – и наша советская завуч!

– Завуч? – нахмурилась бабушка. – А зачем тебе врать завучу?

Пришлось выручать друга и заливать, что все из-за того, что класс прогулял пионерское собрание. И Женька знает, кто всех подбил, но Вассе говорить этого не надо.

Получилось еще хуже.

– Ну, – вздохнула баба Люба, – ябедничать на друзей в любом случае не стоит.

– Да не собирался я ябедничать! – Женька чуть не плакал.

Бабушка решила не накалять ситуацию и вышла со словами: «У меня же колдуны варятся!»

– Ну и что ты устроил?! – набросился Женька на меня. – Зачем начал про сорванное собрание рассказывать? При чем тут это?

– То есть ты хотел бы, – прищурился я, – чтобы бабушка узнала правду? Про то, что тебя из пионеров выгоняют? Из-за ее кулича?

Женька прикусил язык. А я продолжил развивать успех:

– Вот видишь, иногда надо соврать! Чуть-чуть! Кому от этого плохо?

– Все равно, – упрямо ответил Женька. – Про некоторые вещи врать нельзя!

До дома я добрел с трудом, как будто тащил за собой грузовик с камнями.

Но в нашей квартире эти камни никуда не делись. Наоборот, показалось, что в мой грузовик добавили пару бетонных плит. Родители не ругались. Они молчали.

Никогда в жизни я не слышал такого тяжелого молчания.