Жлобинский район

1 июня 1942 год

Мы с Макаром надолго замолчали. Тишина стояла такая вязкая и тяжелая, что было отчётливо слышно, как где-то в вышине, в зябком утреннем тумане, со скрипом трутся друг о друга стволы старых сосен. Макар сидел на поваленном дереве, сгорбившись и бессильно опустив на колени натруженные руки. Он не отрываясь смотрел на догорающие, подёрнутые седым пеплом угли, словно видел в них пепелище Малевичей.

— Значит, Малевичи, — хрипло произнёс я, просто чтобы разорвать эту страшную тишину.

— Так. Усю вёску, — глухо отозвался дед. — Дотла спалили, вылюдки. Никого не пощадили.

— Немцы уже здесь. Ближе, чем мы думали.

— Куды уж ближе…

Я рассеянно ворохнул пепел короткой палкой. В голове, сквозь горечь и ярость от новостей, назойливо билась мысль о проблеме, которую нужно было решать прямо сейчас.

— Дед… — я посмотрел в его посеревшее, морщинистое лицо. — У меня к тебе дело. Паршивое дело.

Макар тяжело вздохнул, достал кисет и принялся непослушными, дрожащими от усталости пальцами сворачивать самокрутку.

— Кажи, Сцепане. Паршивей того, шо я сегодня бачил, уже, мабуть, не будет.

— Это насчет Прутика, — я достал из кармана сложенную вчетверо бумажку и протянул старику. — Вот записка для Белого. Передашь командиру лично в руки.

Макар прикурил от уголька, вопросительно глянув на меня сквозь едкий махорочный дым.

— В записке всё изложено, — пояснил я. — Никто точно не знает, что там стряслось, но я почти уверен: это Прутик пустил пулю в Алеся под шумок. Белый возьмет его в жесткий оборот и выбьет правду. Твоя задача — довести Прутика до лагеря.

Огонек самокрутки осветил посуровевшие, колючие глаза старика.

— Вось жа стервец… — процедил он сквозь зубы.

— Вчера, пока ты лошадь уводил, я видел, как он мясо солил, — негромко, чеканя каждое слово, продолжил я. — Двумя руками втирал, силы не жалел. Нина-то с перепугу решила, что у него перелом, а там в худшем случае просто сильный ушиб, кисть слегка припухла. При падении такое не получишь — наверняка драка была. Ничего страшного с его рукой явно нет, но он продолжает притворяться калекой. И мясо он не для общего котла готовил.

Макар понятливо прищурился и выпустил густую струю дыма:

— В бега, значит, мылится, гнида… Паек себе у дорогу ладит.

— Именно. И к Белому он идти не собирается. Поэтому, дед, глаз с него не спускай. Оружие всю дорогу держи наготове. Как только отойдете подальше от нашего лагеря, он может в любой момент ударить тебе в спину, забрать припасы и дать деру. Твоя задача — не дать ему этого сделать. Сдай Прутика Белому, пусть там с ним разбираются. И главное — узнай, где теперь новая стоянка отряда. Нам позарез нужна связь.

Я немного помолчал, глядя на задумчивого деда, а после добавил:

— Но один ты с ним не пойдешь. Лиза будет идти следом по пятам. Спрячется, будет держаться в отдалении и всю дорогу держать Прутика на прицеле. Если этот ублюдок дернется и попробует выкинуть какой фокус — она тебя прикроет.

Макар молча взял записку и аккуратно спрятал ее за пазуху, под заношенную телогрейку. Затянулся в последний раз и растер окурок грязным сапогом. Вся его старческая усталость куда-то испарилась, сменившись холодной, решительной собранностью.

— Добре, Сцепане. С девкой воно куды надежнее. Не сомневайся, доведем в лучшем виде. А дернется… — старик выразительно похлопал жесткой ладонью по прикладу своей винтовки. — Так в лесу ям много. Никто и не найдет.

Он с кряхтением поднялся с бревна, привычным движением забросил оружие за спину и бесшумно растворился в белесом утреннем тумане.

Я остался у потухающего костра один.

Снаружи нас обкладывали немцы. А изнутри грызла крыса. И сейчас мне оставалось только надеяться, что старый партизан и Лиза окажутся хитрее и расторопнее этого ублюдка.

Утренний туман еще не успел растаять среди деревьев, когда лагерь пришел в движение. Я стоял у кромки леса, сунув руки в карманы, и молча смотрел, как собираются в Денисовку девчата. С ними, для страховки и помощи, шли несколько наших парней.

Глаза невыносимо резало, словно в них насыпали песка. Я не спал уже, казалось, целую вечность. Тело налилось чугунной тяжестью, мысли вязли в голове, и больше всего на свете хотелось просто упасть и вырубиться. Но я не мог позволить себе расслабиться и оставить всё на самотек, пока группа не скроется из виду.

Они растворились за деревьями, стараясь ступать тихо, а я всё стоял, глядя им вслед. Непривычное, тяжелое чувство скручивало нутро. Как командир, я теперь оставался в стороне. Моя война сузилась до масштабов лагеря, планирования и обеспечения. И, черт возьми, оказалось, что стоять на месте и провожать других куда сложнее, чем самому лезть под пули.

Я отправлял на риск, по сути, еще совсем детей. Наверное, морально я был к этому совершенно не готов. Только сейчас, сквозь пелену дикой усталости, до меня начал в полной мере доходить тот груз, который всё это время тащил на себе Белый.

Да, у нас пока не было потерь, мы еще не хоронили своих, но я уже понимал его вынужденную жесткость. Как военный, я осознавал непреложную истину: здесь, в глубоком тылу, в условиях лютой оккупации, когда людей катастрофически не хватает, перебирать не приходится. В дело пойдет любая сила, любая помощь. Для победы и выживания отряда необходим каждый человек.

Но холодный расчет — это одно, а смотреть в спины уходящим на задание девчонкам и парням, которые жизни толком не видели— совсем другое.

Мысли снова тяжелым, неповоротливым жерновом вернулись к Малевичам. Перед глазами стояли догорающие угли костра. Каратели наверняка уже вошли во вкус и были совсем рядом. Если они сожгли соседей, значит, вскоре могут прийти и в Денисовку. И когда это случится, мы обязаны будем дать им бой, иначе от деревни останется такое же черное пепелище.

Но абсурд ситуации заключался в том, что именно сейчас, когда нужно было собирать силы в кулак и готовиться к схватке, я был вынужден распылять отряд. Я раздавал своих самых опытных и надежных бойцов направо и налево: Макар с Лизой ушли конвоировать Прутика, чтобы вырезать эту внутреннюю гниду; вторая группа только что отправилась на рынок за солью; а вечером еще одним ребятам предстоит лезть в темноту на поиски банок для тушенки.

Я раздробил отряд, остался в лагере с горсткой людей, практически малышей, и теперь меня изнутри выедала бессильная, тягучая тревога. Оставалось лишь надеяться, что мой расчет верен, и все они вернутся живыми до того, как в лесу появятся чужие цепи.

Держаться на ногах больше не было никаких сил. Проводив взглядом ушедших за солью девчат с ребятами, я дождался, пока лагерь покинут Прутик с Макаром. Я долго смотрел им в спины, точно зная, что где-то там, в лесной чаще, уже затаилась Лиза, готовая в любую секунду взять предателя на прицел и вести его так до самого конца.

Лишь когда их силуэты окончательно скрылись в лазе малинника, я развернулся и на ватных ногах побрел вглубь лагеря. Своей отдельной командирской землянки у меня еще пока не было, но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Я просто ввалился в первую попавшуюся, даже не разбирая, чья она и спит ли там кто-то, рухнул на свободные нары прямо в одежде и провалился в глухую, тяжелую темноту еще до того, как голова коснулась жесткого изголовья.

Интерлюдия

Вашингтон, США

1 июня 1942 года

Вашингтонская духота проникала даже сквозь плотно задернутые портьеры. Кабинет посла в здании советского посольства на Шестнадцатой улице был просторным. Правда воздух в нем всё равно казался вязким и влажным, как в оранжерее. Даже мерно гудящий под потолком вентилятор не помогал, а только гонял теплую сырость из угла в угол.

Молотов настоял на том, чтобы это совещание прошло здесь, на суверенной территории. Он не доверял гостеприимству Рузвельта, резонно полагая, что в предоставленном ему правительственном Блэр-хаусе у стен наверняка есть уши.

Внизу, за окном, в сгущающихся сумерках сновали желтые кэбы, направляясь в сторону правительственного квартала и Белого дома. Там сегодня утром они согласовали с американцами черновик коммюнике. В тексте значились громкие слова о «полной договоренности» по открытию Второго фронта. Слова, которые едва ли стоили дороже бумаги, на которой были напечатаны.

Вячеслав Михайлович Молотов стоял у окна, заложив руки за спину. Несмотря на духоту, его серый костюм сидел безукоризненно: ни единой складки, воротничок сорочки жестко подпирал подбородок.

За большим столом, заваленным папками с шифрограммами, сидели его спутники. Они хранили молчание: в присутствии наркома заговаривать первыми было не принято.

Советник посольства Андрей Громыко не сводил глаз с документов. Он был ещё молод, но война и аппаратная мясорубка наложили на него отпечаток досрочной зрелости. Густые темные волосы, упрямый, тяжелый подбородок и непроницаемое, почти лишенное мимики лицо. Громыко был кряжистым, основательным. Даже просто перебирая листы, он излучал напряженное внимание. Казалось, он протоколирует в уме даже траекторию полета мухи над столом.

На другом конце стола сидел посол Максим Максимович Литвинов. В свои шестьдесят пять он выглядел глубоко уставшим стариком. Грузный, плотный, он тяжело дышал в этой вашингтонской парной. Вытащив из нагрудного кармана платок, Литвинов медленно протирал стекла очков в круглой оправе и выступавший на лице пот. Его руки с короткими, толстыми пальцами чуть заметно подрагивали.

В собственном кабинете Литвинову было тяжелее всех. Он был дипломатом старой, еще ленинской школы, блестяще знал английский, понимал буржуазный мир и именно он в тридцать третьем выбил у Рузвельта дипломатическое признание Союза. Но между ним и стоящим у окна Молотовым висела застарелая, непримиримая вражда. Три года назад, перед пактом с немцами, Сталин сместил Литвинова, поставив на его место этого «железного зада». И теперь Литвинов, был вынужден сидеть здесь, на положении подчиненного, и физически ощущать исходящий от Молотова холод.

В углу комнаты, у двери, замер Владимир Павлов. Круглолицый, в строгих очках, самый младший из присутствующих. Несмотря на молодость, он обладал выдающимся талантом к языкам, а его главным достоинством был безукоризненный классический английский — именно поэтому он стал личным переводчиком наркома. Павлов переводил настолько стремительно и точно, что собеседники быстро переставали замечать языковой барьер. Сейчас он стоял неподвижно, почти слившись со стеной, и внимательно слушал, оставаясь безмолвной тенью.

— Товарищи, — прервал затянувшееся молчание Молотов и медленно повернулся к ним. — Проект коммюнике согласован. Формулировка об открытии второго фронта американцами принята. Но мы же с вами не дети, чтобы верить в чудеса. — Голос наркома зазвучал сухо. — Это пока только слова. Американцы воевать не спешат. Они хотят, чтобы всю грязную работу сделали мы.

Литвинов тяжело вздохнул, пряча платок в карман:

— Они исходят из сугубо прагматичных расчетов, Вячеслав Михайлович. Генерал Маршалл и адмирал Кинг приводили нам конкретные цифры. Для крупной высадки во Франции в этом году у них элементарно не хватает десантных судов и тоннажа. Они боятся Ла-Манша.

— Они боятся потерять своих людей, — металлическим тоном отрезал Молотов, жестко глядя на посла. — Рузвельт — хитрый политик. Он дал нам эту бумагу, чтобы мы продолжали держать удар. А Черчилль в Лондоне делал всё, чтобы саму идею выхолостить. Англосаксы будут ждать, пока мы с немцами окончательно обескровим друг друга.

Громыко тяжело оторвался от стопки свежих шифрограмм. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас казалось потемневшим от усталости и напряжения. Он исподлобья посмотрел на наркома.

— Харьковский котел, — голос советника прозвучал глухо, словно он физически ощущал тяжесть лежащих на столе сводок. — Почти триста тысяч безвозвратных потерь. Южный фланг практически оголен. Если вермахт сейчас ударит на Сталинград и рванется к кавказской нефти, без немедленной помощи извне мы их не удержим.

Молотов выдержал этот взгляд, ни единый мускул не дрогнул на лице.

— Зато теперь у нас есть главное… Информация, — нарком обвел присутствующих холодным, расчетливым взглядом. — Мы знаем векторы их ударов. Ставка уже перебрасывает резервы, чтобы забетонировать юг. Если мы успеем выстроить оборону… возможно, Второй фронт понадобится нам уже не так отчаянно. Во всяком случае, мы не станем вымаливать его на коленях.

Молотов прошелся по кабинету, привычно заложив руки за спину и продолжил:

— Союзники прагматичны. Американцы никогда не станут вкладываться в банкротов. Если они увидят слабину, если решат, что мы стоим на краю пропасти, не стоит сомневаться, что они спишут нас со счетов и отложат высадку в Европе до лучших времен. Поэтому здесь, в Вашингтоне, они должны видеть только непоколебимую уверенность. Пусть Рузвельт и его советники зарубят себе на носу: мы не проиграли кампанию. Мы перегруппировываемся для ответного удара.

Нарком остановился и обвел дипломатов цепким взглядом, резко меняя тон:

— Однако одной нашей уверенности мало, чтобы заставить их форсировать события. Политики глухи, пока на них не надавят снизу. Нам нужно всколыхнуть американское общество. Ударить их по нервам так, чтобы избиратели сами потребовали от кабинета Рузвельта немедленных действий.

Он подошел к столу, вытащил из плотного конверта, доставленного диппочтой, пачку фотографий и веером бросил их поверх шифрограмм.

— Вот наше оружие. Фотографии спасённых детей из Красного Берега. Их сделали на «Большой земле», после того как партизанский отряд вывел их из лагеря. Они живые свидетели того, что творят немцы. Эти фотографии уже вышли в «Красной звезде» тридцатого мая. Теперь их увидят в Америке. Если мы бросим это в лицо их общественности, Рузвельту просто некуда будет деваться.

Литвинов, тяжело вздохнув, водрузил на нос очки, взял несколько фотографий и вгляделся в зернистые снимки. Громыко молча придвинулся их ближе, изучая снимки через плечо посла.

— Фотографии этих истощенных детей и их истории производят тяжелое впечатление, Вячеслав Михайлович, — сухо констатировал Громыко, откладывая снимки. — Но официальная пресса это не пропустит. Вы же понимаете, что у них тоже работает негласная военная цензура. Правительство не позволит дать такой материал ни в «Вашингтон пост», ни в «Нью-Йорк таймс». Госдепартамент следит за тем, чтобы не провоцировать панику и излишнее давление на Белый дом.

Молотов не спеша подошел к своему портфелю. Щелкнул замком, достал тонкую папку без опознавательных знаков и выложил из нее несколько отпечатанных листов на стол, рядом с фотографиями.

— Правительственные газеты не пропустят. А вот независимые колумнисты, которые делают себе имя на скандалах и критике собственного правительства, сделают это с радостью.

— Вы хотите организовать прямую утечку, Вячеслав Михайлович? — Литвинов оторвал взгляд от снимков, посмотрев на наркома поверх очков. В его голосе зазвучала профессиональная тревога старого дипломата. — За нами следят круглосуточно. Ищейки Гувера буквально ходят по пятам. Если ФБР установит связь между посольством и прессой, разразится грандиозный скандал. Нас обвинят во вмешательстве во внутренние дела.

Лицо Молотова осталось каменным, какое-то время он молчал, застыв, а после сказал:

— Никакой связи с посольством не будет, Максим Максимович. Никаких следов. Только сами снимки и вот эти переведенные на английский показания спасённых детей и выдержки из допросов пленных немцев. Никаких бланков и печатей наркомата. Только голые факты. Передача пройдет так, что американцы ничего не заподозрят.

— И кто же возьмет на себя смелость это напечатать? — нахмурился Громыко. — Профсоюзные и откровенно левые издания исключаются сразу. Если это появится там, Госдепартамент тут же назовет материал нашей пропагандой, и должного эффекта мы не получим.

— Синдикат Херста? — задумчиво потирая подбородок, предложил Литвинов. — Охват у них колоссальный. Но они консервативны. Ради хорошей сенсации, конечно, могут рискнуть, но ссориться с военной цензурой… сомневаюсь.

— Нам нужен не просто журналист, — холодно произнес Молотов. — Нам нужен человек, чье имя само по себе синоним скандала. Тот, кого читают миллионы, кто не боится Белого дома. Тот, у кого достаточно тщеславия, чтобы выдать эту утечку за собственное блестящее расследование.

Литвинов снова медленно стянул очки и принялся тщательно протирать стекла платком, выигрывая время на раздумья.

— Вы делаете ставку на кого-то из независимых колумнистов?

— На Дрю Пирсона, — отрезал Молотов.

Повисла тяжелая пауза. Литвинов и Громыко обменялись настороженными взглядами.

— Пирсон? Тот самый, из «Вашингтонской карусели»? — Громыко даже не пытался скрыть сомнения. — Вячеслав Михайлович, он же абсолютно неуправляем. У него репутация стервятника и шантажиста. Говорят, президент на дух его не переносит.

— Именно в этом его главная ценность, Андрей Андреевич. — Молотов заложил руки за спину, мерно прохаживаясь вдоль стола. — Пирсон независим, тщеславен и патологически жаден до громких разоблачений. Попади к нему в руки такой материал, он вцепится в него мертвой хваткой. Он будет уверен, что это утечка из самого Белого дома или Госдепартамента. Что он сам добыл этот убийственный компромат в обход цензуры. Это польстит его эго и даст гарантию стопроцентной сенсации.

— Но как технически осуществить передачу, Вячеслав Михайлович? — Литвинов нахмурился, профессионально просчитывая риски. — При той плотности наружного наблюдения ФБР, под которым работает посольство, любая попытка курьерской доставки или личной встречи приведет их прямо к нам.

— Прямого контакта не будет, Максим Максимович. — Молотов подошел к столу и постучал пальцем по плотному конверту с фотографиями и показаниями. — Всё сделает пресс-атташе посольства. Он не настолько заметная фигура, чтобы за ним следили с той же тщательностью, что и за вами. Сегодня вечером он пойдет в ресторан «Мэйфлауэр», где часто бывает Пирсон. Сядет за соседний столик и «случайно» забудет свежую газету, внутри которой будет лежать этот конверт.

Громыко, визуализируя схему, одобрительно кивнул:

— Хорошо. Никаких разговоров. Никаких взглядов. Для федералов всё будет выглядеть так, будто один человек ушел, а другой просто забрал брошенную прессу.

Литвинов, всё еще немного сомневаясь, уточнил:

— И ни цента из тайных фондов? Мы не платим?

— Мы не станем его покупать. Мы окажем ему честь, — тон наркома стал режуще сухим. — Для акулы вроде Пирсона эксклюзив такого уровня стоит дороже любых гонораров. А дальше он всё сделает сам.

Нарком убрал руки в карманы пиджака и окинул присутствующих не терпящим возражений взглядом.

— На этом всё, товарищи. Вы свободны. Готовьте пресс-атташе к вечерней прогулке.

Когда за Громыко, Литвиновым, переводчиком и остальными членами советской делегации закрылась массивная дверь, кабинет погрузился в тишину. Молотов остался стоять у окна. Он смотрел на залитые жёлтым светом вечерние улицы Вашингтона.

Механизм был запущен. Уже сегодня, под прикрытием сумерек, пресс-атташе посольства отправится в «Мэйфлауэр», чтобы оставить там газету. Пирсон получит материал и немедленно пустит его в дело. В скором времени правда о Красном Береге должна ударить по Белому дому сильнее, чем любой снаряд. Статья в «Красной звезде» от тридцатого мая уже сделала своё дело внутри страны. Теперь очередь была за Америкой. А после — и за всем миром.

От автора: Я очнулся в теле Петра Великого. Империя трещит по швам, но я проведу работу над ошибками. https://author.today/work/625062

Большие скидки на другие тома.