Жлобинский район, Денисовка

3 июня, 1942 год

Перед выходом я отправил основную группу с ранеными в Малинник. Шпака и Тараса оставил с небольшой группой на прикрытие. Велел им: как только люди попрут из оврага — перехватывать и сразу отводить к пригорку у поляны, прятать глубже в лес. У дороги и на опушке не маячить, толпу не создавать.

Мы — я, Лиза, Янык, Мартын и Роза — двинулись к деревне. Солнце сегодня палило нещадно. Небо над головой выцвело от зноя, превратившись в белесый раскалённый купол. Воздух дрожал густым маревом и оседал на коже потом. Дышать было нечем, жара давила на плечи, но обращать внимание на пекло было некогда — нужно вытаскивать людей. Поэтому двигались мы быстро, лишь на ходу смахивая пот со лба.

Вскоре свернули на неприметную тропу, ведущую в овраг. Внизу оказалось куда прохладнее: от палящего солнца спасала трава по пояс, густые заросли и небольшие деревца.

Мы продолжили путь, слегка сбавив шаг: старались идти тихо и не хрустеть сушняком. Местной полицейской шушеры никто не боялся, однако лезть напролом — глупо. Сперва скрытый подход и разведка обстановки.

Перебрались через овраг, вылезли на окраину Денисовки и залегли в густом кустарнике. Деревня, казалось, вымерла. Конечно, местные уже знали о том, что каратели спалили Малевичи и прекрасно слышали бой у тракта. Сложно было не услышать.

Но сейчас их сковал страх неопределённости, потому что они не имели понятия, кто именно победил и кто может нагрянуть к ним в любой миг. Люди затаились. Улицы опустели, двери хат были наглухо заперты. Над дворами висела застывшая в напряжении тишина — Денисовка в страхе затаила дыхание, ожидая худшего.

Мы подобрались к дому Глаши. У соседнего двора маячила женская фигура: тётка, достававшая воду из колодца. Она схватила ведро и, заметив наши затаившиеся фигуры, внезапно замерла и испуганно обернулась на соседний дом. Но явно сразу смекнула, что мы свои. Глаза у женщины расширились от понимания. Она поспешно отвела взгляд и, сделав вид, что не заметила нас, резко дёрнула ведро — вода из него хлынула на землю — и она метнулась в хату, запершись внутри на засов.

Я кивнул Лизе на сложенную у забора поленницу:

— Займи там позицию. Держи улицу. Если что — подавай сигнал.

Она молча скользнула за дрова, сливаясь с местностью.

— Мартын, Янык — страхуете у калитки. Роза идет со мной, — едва слышно выдохнул я.

Мы короткими перебежками преодолели двор. Добрались до входа, я осторожно толкнул створку. Тяжелая дверь сеней поддалась с тихим скрипом.

В избе царил густой полумрак. Все ставни наглухо закрыты, люди до одури боялись привлечь к себе внимание. На секунду показалось, что дом вообще пуст.

— Глафира, — негромко позвал я.

Где-то в глубине дома, в другой комнате, тихо скрипнула половица.

— Свои, — повторил я, шагнув вперед.

Первым делом я заметил странный холм на печи. Видимо Глаша наспех закидала немощную свекровь каким-то старым тулупом и тряпьем, чтобы не бросалась в глаза. Следом из полумрака появилась сама Глаша, прижимая пустой закопченный казанок к переднику.

Увидев нас, она побледнела так, что казалось, сейчас рухнет замертво. В её глазах плескался неподдельный ужас. Она сразу узнала меня.

— Матер Божыя… — чугунок выскользнул из её ослабевших пальцев, но я успел подхватить его у самого пола, не дав поднять грохот.

— А дети где? — тихо спросил я.

— У погребе, — испуганно выдохнула она, кивнув на доски пола, и попятилась, закрывая рот дрожащими руками. — Ты… ты ж клявся… Ты ж абяцал, что духу твоего не будет… Губишь же нас, ой губишь! Каратели ж на подходе! А коли прознають…

— Цыц! — резко оборвал её я. — Не прознают. Мы их ещё на подходе перебили, отбили мы вас. Неважно это уже. Главное, что скоро другие придут, так что мы вас спасать пришли, нужно уходить.

В подтверждение моих слов Роза вышла вперёд и решительно кивнула:

— Доставайте детей из погреба, женщина. Нужно скорее уходить.

Глаша вдруг осеклась, лицо её исказила гримаса сомнений вперемежку с болезненной надежды, и она, подавшись вперед, схватила меня за рукав:

— А Ниначка? Ниначка моя как? Живая, кровиночка?

— Живая она, Глаша. Всё в порядке, — я накрыл её дрожащую ладонь своей. — Скоро увидитесь.

Слезы хлынули из её глаз, она судорожно закивала, но страх никуда не ушел.

— Радость-то какая… Але ж вы навошта пришли? У нас же тут вон что робицца! Как стрелянина на тракте стихла, дык люди как подурели, попряталися. Все ж разумеют — немцы придут наспалить!

До неё явно не доходило, что именно произошло. Паника глушила разум. Я крепко взял её за плечи, заставляя посмотреть на меня:

— Это мы с ними вступили в бой, — медленно и четко повторил я. — Мы их там всех до единого перебили. Поэтому мы и пришли. Забираем вас. Всю деревню уводим в лес, — я говорил быстро, глядя ей прямо в глаза, чтобы мои слова пробились сквозь её панику. — Что с полицаями? Много их осталось?

Глаша нервно оглянулась на окно, будто боясь, что нас подслушивают.

— Яки там! Кто помоложе ды разумней, сразу на подводы и у Жлобин побегли. А гэтыя… Сенька Кривой с Пятром во управе заперлись. Горелку жрут от страха, аж на улицу чуть. Пятро всё кричал, что в лес трэба бегчи, а Сенька раве, что никуда не пойдет, немцев дождется.

Отлично. То, что нам нужно.

— Слушай меня внимательно, Глаша, — я говорил твердо, не терпящим возражений тоном. — Времени у нас в обрез. Полчаса на сборы. Берите только то, что на себе унесете. Инструмент, семена, теплую одежду. Что-то из еды. Остальное бросайте. Пробегись по соседям объявляй эвакуацию скажи что каратель скоро будут здесь нужно уходить срочно

— А свекарка ж як? — Глаша в отчаянии посмотрела на печь. — Яна ж неходячая зусим! Куды ж ёй у лес, смилуйся!

— Не бросим, не бросим мы твою свекровь, — твердо сказал я. — Вытащим. Народу у нас хватит, сделаем волокуши, не переживай. Собирай детей, Глаша, — я отстранился, готовясь к выходу. — Твоя задача — только ближних соседей оповестить. По всей деревне бегать не надо. А если откажутся, то уходи сама, не жди. За свекровь не бойся, мы ее заберём.

Она жадно ловила каждое мое слово, я же продолжил:

— Выходите все через овраг, к дороге. Как увидите подбитый грузовик — не бойтесь, немцев там нет. Ступайте за него, в лес, там вас наши встретят. Они скажут, что дальше делать. А мы пока пойдем по остальным дворам людей поднимать. И скажи соседям, если кого увидишь: кто останется — сгорит вместе с хатами. Мы деревню будем минировать.

Она перекрестилась дрожащей рукой, утирая слезы, и бросилась к погребу детей доставать. Паника окончательно сменилась лихорадочной решимостью.

Я кивнул Розе, мол, оставайся здесь, проследи, и вышел в сени.

— Янык, — негромко позвал я. — Там в хате женщина неходячая. Нужны волокуши, придумайте тут с Розой что-нибудь, надо её вытащить.

Янык с пониманием кивнул и поспешил в хату. Поймав взгляды Лизы и Мартына, я коротко кивнул им в сторону деревенской управы. Пора было нанести визит полицаям.

До управы мы добирались огородами, пригибаясь за гнилыми плетнями и густыми зарослями крапивы.

Управа размещалась в бывшей конторе колхоза — крепком пятистенке в самом центре. Над крыльцом криво висела фанерка с намалеванным орлом, а на окнах, поверх выбитых стекол, крест-накрест были прибиты доски.

Я жестом приказал Лизе остаться за углом, контролировать улицу. Мы с Мартыном прижались к бревенчатой стене под самым окном. Изнутри доносилась пьяная, надрывная ругань.

— … шкуру с нас спустят, Сенька! На ремни порежут! — истерично, срываясь на визг, голосил кто-то. Судя по всему, Петро. — Слышал, как бахнуло, а как палили⁈ Это ж как есть партизаны! Коли они немцев побили, сейчас сюда припрутся! Уходить надо в лес, пока не поздно!

— Сиди, гнида! — рявкнул второй голос, хриплый и пьяный. — Куда в лес? Там тебя эти самые партизаны первого на вилы поднимут! А тут герр комендант придет, мы скажем — держали оборону! Не то что остальные, которые в Жлобин сбежали. Он тогда оценит! Марок отсыплет, шнапсу настоящего выдаст, а то и бронзовую медаль с мечами на грудь повесит за верность. Наливай, говорю!

Звякнуло стекло.

Я кивнул Мартыну на дверь. Времени слушать этот бред у нас не было.

Удар сапогом вынес хлипкую щеколду. Дверь с грохотом отлетела к стене, и мы влетели в прокуренную комнату.

В нос сразу ударила тошнотворная вонь сивухи, пота и дешевой махорки. За заваленным бумагами столом сидели двое. Тот, что помоложе, Петро, дернулся к стоящей в углу винтовке. Он даже успел схватить её за ствол, но Мартын оказался быстрее. В два шага пересек комнату и с размаху впечатал приклад своего карабина прямо в челюсть полицаю. Петро отлетел к стене и сполз на грязный пол, пуская изо рта кровавые пузыри. Он слабо попытался схватиться за разбитое лицо, но сознание покинуло его: полицай резко закатил глаза и обмяк.

Сенька Кривой — сразу стало понятно, откуда взялось такое прозвище: был обрюзгший, небритый мужик с бельмом на левом глазу. Он с перепугу так и замер со стаканом в руке. Мутный самогон из покосившейся бутыли лился прямо ему на штаны. На рукаве криво сидела белая повязка.

Он уставился на нас, его кадык судорожно дернулся. Он неловко повел локтем, и стакан Петра со стуком покатился по столешнице, вдребезги разбившись об пол.

— Братцы… — просипел он, вжимаясь в спинку стула. Его рыхлое, небритое лицо мелко тряслось от животного ужаса. — Ребятушки, не губите! Я ж свой! Я от наших тут оставлен, связной я! Это ж прикрытие мое! Клянусь, не полицай я, повязку чисто для вида нацепил, чтоб фашисты доверяли! Я ж для отряда тут остался, сведения собираю, никого пальцем не тронул, Христом богом молю!

— Заткнись, — негромко бросил я, нехорошо усмехнувшись.

Разумеется, я не поверил ни единому его слову. Ишь, какая гнида хитрожопая попалась — под прикрытием он, видите ли. Окинув взглядом прокуренную комнату, я приметил сбоку, за облупленной печкой, тяжелую, обитую по краям железом дверь. Чулан для арестованных. Отлично. Именно это мне и нужно.

Я шагнул к Сеньке, рывком схватил его за ворот засаленной рубахи и резко поставил на ноги. Полицай оказался грузным, однако совершенно обмяк от страха. От него резко пахнуло мочой. Вот едрить-мадрид, еще и обоссался от страху…

— Значит, хотел дождаться своих хозяев? — холодно процедил я сквозь зубы и резко швырнул его в сторону печи. Сенька споткнулся и рухнул на колени, скуля и закрывая голову руками. — Где ключи от чулана? — рявкнул я.

Он указал дрожащим пальцем в сторону стола. Я кивнул Мартыну, тот метнулся к столу, выдвинул ящик, достал тяжёлый ключ, а после бросился в сторону двери в сенях, что вела в подклеть.

Мартын откинул тяжёлый деревянный засов и распахнул дверь. За ней оказался тёмный, сырой чулан, где хранили картошку и соленья. В такой темнице можно было запереть и не одного человека.

— Не надо! Христом Богом молю, не убивайте! — завизжал Сенька, ползая по полу и пытаясь ухватить меня за сапоги. — Что хотите сделаю! За Родину! За Сталина! Всё, что скажете, сделаю!

Я брезгливо стряхнул его руки с моей ноги и пнул под ребра. Не сильно так, но достаточно, чтобы он охнул и свернулся калачиком.

— За Родину, говоришь? — процедил я. — Вот эта возможность тебе как раз сейчас и предоставится.

Я ухватил полицая за шиворот и затолкал в темноту чулана. Он глухо ударился о дощатый пол, заскулил.

— Сиди тихо здесь, — зло процедил Мартын, прикрывая дверь.

Я заглянул в трофейный мешок, который мы забрали из разбитого грузовика. Желтоватые шашки тола лежали плотными рядами. Детонаторы, шнур, проволока — всё на месте.

Тол пригодится для других домов. Пара шашек на крайние избы, чтобы встретить карателей на въезде. Ещё одна под дом старосты, если они там решат устроить штаб.

А вот для Сеньки я приберёг кое-что другое.

Я отложил мешок в сторону, вытащил из подсумка немецкую «колотушку». За поясом у меня висело ещё две, но именно эту я оставлю здесь.

— Гранату на растяжку? — шепотом спросил Мартын, наблюдая за моими руками.

— Именно. Когда дверь рванут на себя — выдернут чеку. И тогда будет бабах.

Я нашёл щель между кирпичами в кладке печи — как раз подходила по размеру, чтобы плотно зажать рукоятку гранаты. Засунул «колотушку» туда, рукояткой к двери, боевой частью вглубь. Граната сидела мёртво — ни сдвинуть, ни повернуть.

Достал из кармана моток бечёвки, отмотал метра два. Один конец намертво привязал к внутренней ручке двери, второй — к фарфоровому кольцу на шнуре гранаты. Оставил дверь буквально на миллиметр приоткрытой.

А затем просунул в щель чулана конец обычной веревки и окликнул полицая:

— Держи веревку, Сенька. Вот тебе возможность искупить вину. Как услышишь немцев — дерни за неё, и они взорвутся. Понял? Вот тогда и искупишь свою вину перед Родиной.

— П-понял! Да, конечно, сделаю! — сдавленно ответил он из темноты.

Но выдавал он себя с головой — даже по голосу было ясно, что врёт. Я прекрасно понимал, что ничего подобного Сенька делать не станет. Решит, что сидит тут запертый с каким-то подрывным устройством, со страху эту веревку сразу бросит, а как только услышит немецкую речь…

Обрадуется. Начнёт кричать, звать на помощь. Немцы придут на голос, рванут дверь на себя. И тогда выдернется чека. Три-четыре секунды замедления — и граната рванёт в замкнутом пространстве. Вместе с Сенькой и теми, кто придёт его спасать.

— Готово, — тихо произнес я. — Если они его найдут — он утащит их за собой. Если нет — он сдохнет здесь от голода и страха.

Ответом мне был только сдавленный, животный скулеж. Он поверил. И теперь будет сидеть там, боясь даже дышать, пока каратели не придут за его душой.

— Пошли, — бросил я, взглянув на Мартына. — Пора.

Выходить через дверь было нельзя — растяжка уже ждала своего часа. Окна были наглухо заколочены досками, но Мартын, крякнув, в несколько сильных ударов прикладом вышиб старое дерево. Выломав раму, мы по очереди вывалились наружу, сразу окунувшись в густое, душное пекло. День стоял в самом разгаре, солнце палило нещадно, раскаляя пыль под сапогами.

У жителей деревни оставалось совсем мало времени, чтобы исчезнуть.

Тем временем на улицах уже кипела горькая, надрывная суета. Как хату бросить? В ней же вся жизнь зашита стольких поколений, в каждом венце смолистом, еще дедами рубленом. Тут рождались, тут помирали, в этой печи хлеб пекли. Каждую половицу босыми ногами до блеска вышаркали, каждую яблоньку в саду из прутика выходили. Бабы голосили, припадая к дверным косякам, словно с родным человеком прощались. Сурово глядели на свои жилища седые старики да калеки. С потемневшими от горя лицами они тяжело и угрюмо гладили на прощание теплые бревна родных изб. Отрывать себя от родного гнезда приходилось с мясом, по живому.

Лиза заняла позицию на окраине, держа под прицелом тракт на случай, если немцы появятся раньше времени. Роза, Янык и Глаша бегали по дворам, поднимая людей. Мартын всё ждал, когда мы отправимся минировать дома, но сначала надо было увести местных от греха подальше. В такой суматохе неровен час кто-нибудь зацепит растяжку и подорвется по глупости.

Но многие медлили. Метались по избам, хватались за нажитое, не желая верить, что беда уже на пороге, и что всю их прошлую жизнь придется оставить здесь. Я вышел на середину улицы. Я не собирался толкать пафосные речи — не нужно этого тут. Никакого геройства, никаких красивых слов. Только голая правда.

— Слушайте меня! — рявкнул я так, что гомон на мгновение стих. — Подходы и крайние дома заминированы! Останетесь здесь — взлетите на воздух вместе с немцами. А если чудом уцелеете — сгорите заживо, как люди в Малевичах! Карательная операция сорвана, они злы как черти и никого не пощадят. Уходите сейчас, если хотите жить!

В толпе ахнули. Какой-то седой старик из местных, с горящими от ненависти глазами, вдруг выступил вперед:

— Правду парень говорит! В Малевичах ироды никого не пожалели, и нас порешат! Бросайте всё, бабы, в лес уходить надо!

Он словно заразился яростным, отчаянным энтузиазмом и, не хуже заправского командира, бросился подталкивать замешкавшихся соседей, подхватывая их узлы:

— А ну, шевелись, товарищи! Неровен час фрицы нагрянут! Нечего тут сопли жевать, жить надо!

Пока старик распекал односельчан, подгоняя их к сборам, мы с Мартыном не теряли ни минуты. Нужно было перекрыть подходы, поэтому остатками трофейной взрывчатки и гранат мы распорядились жестко и расчетливо. Брошенная на самом въезде старая телега превратилась в смертельную ловушку для незваных гостей, а под домом у въезда мы заботливо уложили тол. Карателей ждал по-настоящему горячий прием.

Уговоры старика сделали свое дело и лед тронулся. Люди засуетились, лихорадочно пакуя пожитки, но без заминок не обходилось. У одного из дворов упиралась и тонко, на одной ноте голосила полоумная бабка. Она размахивала сухими, как ветки, руками и наотрез отказывалась сходить с крыльца. Роза подошла к ней, мягко, по-доброму взяла под локоть.

— Бабушка, ну чего ты раскричалась? — ласково заворковала она, заглядывая в испуганные выцветшие глаза. — Мы же в лес по грибы идем. Вон, смотри, Глаша уже пошла, и мы давай за ней. Пойдем-ка, а то все белые без нас соберут.

Бабка осеклась. Заморгала, перевела мутный взгляд на Глашу, потом на лес. Медленно закивала и послушно, шаркая стоптанными лаптями, поплелась за Розой, бормоча что-то себе под нос.

Но тут на крыльцо соседней избы вышел седой, но еще крепкий дед. Уперся узловатыми, натруженными руками в дверной косяк, исподлобья глядя на нашу суету.

— Не пойду, — глухо, как из бочки, отрезал он. — Мы этот дом с сыновьями рубили. Своими мозолями. Тут помру, а не брошу.

Я подошел вплотную к крыльцу. Время уходило, нянчиться было некогда.

— Раз остаешься — дело твое, — жестко сказал я и, вытащив из-за пояса гранату-«колотушку», протянул ему. — На вот, держи. Хоть немцев напоследок с собой заберешь, чем просто так в огне заживо сгореть.

Дед опешил. Уставился на гранату в моей ладони, потом перевел взгляд на мое лицо. Я убрал гранату и, шагнув на ступеньку ближе, сказал уже тихо:

— Пойдем с нами, отец. Там, в лесу, живые нужнее. От тебя помощи там будет больше. Выживем — отомстим, отстроимся. А мертвым дом ни к чему.

Дед долго жевал губами, глядя куда-то сквозь меня. Потом тяжело, надсадно вздохнул, будто из него разом выпустили весь воздух. Опустил плечи и, не проронив больше ни слова, ушел в сени за котомкой.

И люди потянулись. Тяжелая, скорбная процессия медленно двинулась в сторону леса. Несли на себе нехитрый скарб: узлы с одеждой, холщовые мешочки, топоры да пилы. Кто-то прижимал к груди испуганно квохчущих кур, которых каким-то чудом удалось утаить от оккупантов в темных подполах. С собой взяли лишь пару лошадей, что были у полицаев — на них погрузили неходячих стариков да калек. В остальном же не брали ничего лишнего, только то, что могли унести на собственном горбу.

Люди спускались к оврагу, то и дело оглядываясь на свои пустеющие дворы. Бабы беззвучно плакали, вытирая мокрые лица концами застиранных платков. Где-то в толпе горько, навзрыд заплакал ребенок, но мать тут же зажала ему рот ладонью — тихо, нельзя. Деревня стремительно пустела, растворяясь в душном мареве летнего дня. Мы замыкали процессию и оставляли идущим по нашему следу карателям лишь тишину, мертвые избы и поджидавшую их смерть.