Оставив пикап, они неторопливо прогуливались по осенним улицам, лакомясь жареным миндалём и сушёной курагой. Прохожие с почтительностью оглядывали дедушку Вилена — такого богатого кафтана они ещё не видывали! Дедушка Вилен отвечал на их взоры благосклонными кивками, а Веронике делал большие значительные глаза. Они купили мороженого в лимонной глазури и сели на лавочку у входа в парк. Девушки, проходя мимо них, надували губки и вытягивали спинки, чтобы произвести впечатление. Но, глядя на их старания, дедушка Вилен стал грустнеть, грустнеть, теребить бант — и, откашлявшись, с некоторым напряжением заговорил:

— Помнишь, внученька, я тебе рассказывал про любовь мою — Катеньку? Которая в падшую женщину превратилась? Так вот, не кончилась на том история… Послушай. После полёта моего в Аргентину долго я мучился и переживал, но время всё на свете врачует, как говорится. Спустя лет пять стали стихать понемногу треволнения любовные. Стал я оживать, папеньке по хозяйству подсоблять, на пастушек поглядывать. А вскоре и с Сашенькой обвенчался, остепенение в мыслях имея. И поверишь ли, внученька, на следующий же день после венчанья стучится ко мне в дверь почтальон и письмом иностранным. Из Аргентины! Распечатываю — а сердце колотится, руки трясутся. Катенька! Пишет: люблю тебя страстно, прости меня, свет мой, всё случившееся было диавольским наваждением, не могу ни дня без тебя помыслить, жажду тебя как свет, как воздух, о приди, судьба моя, о сладость лобзаний, о мучения страсти, о пылкость, умру без тебя! Стою я ни жив ни мёртв, а почтальон вежливо осведомляется, мол, велено ответ передать. Ударила мне тогда обида злая в голову, и отвечал я, что поздно, раньше надо было, что не бывать ответу! И прогнал почтальона. Стиснул зубы, сжёг письмо, выбросил Катеньку из головы и стал к свадьбе готовиться. И поверишь ли, внученька, за день до свадьбы — снова почтальон! И чёрный конверт подаёт. Всем телом дрожа, конверт разрываю… а там похоронка. Пишут её дружки, негры-сутенёры, что отравилась она опием от любви ко мне и вены вскрыла… и на каждой строчке — след слезы размывчатый. Как стоял я, так и упал, внученька. И с минуты той возненавидел и себя, и судьбу злую, и Сашеньку чистую мою!

Швырнув палочку от мороженого в урну, он понуро склонился, поставил локти на колени и взъерошил волосы, испортив лаковый пробор.

— Вот и сейчас не идёт из головы Катенька, когда на девушек молодых смотрю. Можешь ли сделать, внученька, чтобы забыл я её насовсем?

Вероника потянулась к нему, положила руку на плечо и дунула в ухо. Ой! Щекотно! Он вскочил. Ну, хватит сидеть! Пошли! Тебе куда, где ты живёшь? Вероника сказала, что она здесь поблизости. Сама доберёшься? Конечно! Они вместе перешли через улицу, свернули, и дедушка Вилен остановился у арки, ведущей во дворы. А мне, кажется, сюда, сказал он и обратился выходящему из дворов человеку в сером плаще:

— Извините! Здесь раньше было ателье по пошиву штор, вы не знаете, оно ещё работает?

Человек, намеревавшийся было повернуть из арки налево, от этого вопроса вздрогнул, буркнул «не в курсе» и свернул направо, ускорив шаг.

— Я его знаю! — заметила Вероника, — он раньше в нашей школе работал географом, а потом пропал куда-то. Зачем тебе эти шторы, Виля?

— Надо! — дедушка Вилен весело подмигнул Веронике и махнул рукой, прощаясь.