Очень хотелось и пить, и писать одновременно. Толстые, сухие губы, язык заполняет весь рот, еле поворачивается, глаза открываются со скрипом, с мелким песочком. Светлая стены, нежно-зелёные простыни. Больничная палата. Девочка в белом халате, в белой шапочке, с голубым взглядом. Склоняется, протягивает стакан ледяной фанты. Апельсиновая сладость, пузырьки в нос — поперхнулся, закашлялся. Оранжевые капли. Где здесь туалет? — выдавил, закрыв песочные глаза от стыда. Писай, писай, не бойся, там под тобой кювета. Он задрожал от унижения и гордости, сорвал покрывало, сбросил ноги на пол. Оборвались капельницы, полились прозрачные струйки, выстрелило болью в колени. Но он встал, пошёл — шаг, другой. Восторг во взгляде меддевочки. Исподлобья на неё — и она послушно упорхнула за дверь. Раковина за полупрозрачной сиреневой шторкой, но всё же не кювета. Попил, пописал и чуть не упал от слабости.

— Держись! — русый мальчик с соседней койки. — Теперь у тебя вместо костей стальные спицы. Как у меня. Сначала больно, а потом нормально.

Назад, к кровати — дойти, дойти, не рухнуть! Героические два метра. Упал ничком в наволочку. Тоненькие ворсинки, пахнет стиральным порошком.

— Стальные спицы? — промычал он. — Серьёзно?

— Не бойся. Это клёво!

— Ну… Получается, мы теперь киборги?

— Почти что! Но голову пока не трогали. А я бы хотел!

— А откуда вообще это всё? Откуда у нас боевые роботы? Я думал, по правде такого не бывает…

— Ха, — русый мальчик с гордостью поднял подбородок. — Секретные лаборатории Тракторного завода! Глубоко-глубоко под землёй! Я там был, прикинь? Там круто, станки такие здоровенные, как дома. Я видел, как их собирают, так что всё знаю. Против наших боевых роботов никто не устоит! У Корпорации быстрые процессоры, зато слабая броня. Но надо спешить! Слышал последнее донесение разведки? Agle готовит машины нового поколения! Поэтому надо спешить.

— Куда спешить?

— Уничтожить Корпорацию! Ты что, не понимаешь?

— Ты тоже управляешь роботом?

— Конечно! А больше всего люблю бомбить. Если б ты видел, как я разобрался с тем танковым взводом! Ха! Копошились, как тараканы, а сделать ничего не могли. Одному башню под корень снесло, она оторвалась и прямо во второго — хрясь!

— А почему взрослые не управляют роботами?

— Потому что у нас реакция лучше! Ты что, совсем ничего не знаешь? Я…

Открылась дверь, и русый мальчик умолк. Кто там? Владимир повернул голову и порозовел — Вероника! Она присела на краешек кровати, взяла его за руку холодной ладошкой:

— Как ты? Спи, спи, уже почти ночь, у тебя совсем режим сбился. Закрывай глаза, спи, — и она ушла.

Свет погас, мирно тикали часики, но он не мог заснуть — её прикосновение прохладно сияло на коже, как свет луны. Русый мальчик, в темноте брюнет, пускал на подушку каплю из приоткрытого рта, лунный луч скользил по стене, по сиреневой шторке. В. ВЕ. Каждая буква её имени казалась наделённой особым смыслом, таинственным и счастливым. Он мечтал, чтобы она сидела рядом с ним сейчас, смотрела в глаза, чтобы чёлка падала. Мечтал, как он покажет ей своего робота, как он могуч и послушен, как они окажутся вместе в мягком стёганом лазе, близко-близко, прижавшись друг к другу. В груди что-то сладко-щекотно переворачивалось, хотелось плакать от радости и тоски. Я никогда, никогда не усну! Останусь навсегда здесь, под лунным лучом, со следом её ладони.

А наутро она уже ждала его, тихонько разговаривая с русым. Владимир пошевелился, и они повернулись к нему. Давай ноги! Надо натереть их регенерирующим гелем! Он сдвинул в сторону одеяло, подтянул штанины пижамы и дёрнулся от ужаса: толстые фиолетовые шрамы от колена до стопы. Ничего, ничего! Она втирала прозрачный с пузырьками гель в его ноги, и было совсем не больно, и шрамы тускнели, истончались. Изредка она поднимала голову и улыбалась ему. А где мой Беретта, ты не знаешь? У меня пока, я тебе потом принесу.

Потом они вышли в сад. Шлось уже значительно легче, но она мягко поддерживала его за локоть. Вероника рассказывала о здешней больнице — военный госпиталь при южно-африканском отделении штаба командования — и каждое её слово казалось жизненно важным, необычайно значительным, но при этом смысл тёк мимо, и он слышал только голос, драгоценный звук. И напрягал бицепс, и волновался — чувствует она или нет? Они сели на лавочку, жёлтые листья летели, падали на колени, и он смотрел, как двигается в такт словам кончик её носа, и впервые осмелился подумать это слово — любовь.