Я вышла из душа, вытерла запотевшее зеркало, заглянула в него и увидела свое встревоженное, изменившееся лицо. Я будто ждала чего-то. Я не могла поверить, что жизнь потечет дальше, день за днем, а отца в ней больше не будет, что на следующее утро взойдет солнце, и мама будет сидеть на кухне за столом, что кошка будет так же, как и раньше, облизывать еду, а соседка идти по улице, опираясь на ходунки. В последний раз я приезжала домой на День благодарения. С тех пор прошло всего пять месяцев, а я никак не могла вспомнить, как мы провели тогда праздник. Помню, что после застолья играли в настольные игры, посмотрели фильм в «Синема 6», прогулялись с папой в национальном парке Джошуа-Три. Но ничего более конкретного о тех четырех днях я вспомнить не могла. Обычные четыре дня.

После душа я одевалась как-то очень долго. Надела платье, пояс, часы, но каждый раз, когда начинала что-то надевать, задумывалась так глубоко, что мне приходилось специально вспоминать, что я еще не застегнула пуговицу или застежку, не затянула ремешок. К тому времени, как я вышла из спальни, волосы успели высохнуть. Я шла через прихожую на кухню, и в этот момент распахнулась дверь. Вошли Сальма, Тарек и их близнецы. Взрослые несли сумки с продуктами, а восьмилетки сжимали в руках планшеты.

– Тетя Нора, – окликнул меня Заид и кинулся обниматься, Аида тоже подошла и тихо прижалась, обхватив руками мою талию.

Я обняла их в ответ и удивилась, как до сих пор иногда удивляюсь, тому, как они выросли с тех пор, как мы виделись в последний раз. Заметила и еще кое-какие небольшие изменения. Пятна псориаза на локтях у Аиды увеличились в размере, а у Заида на тыльной стороне ладони появилась временная татуировка с Капитаном Америкой. Как-то теплым весенним днем мы вместе с папой наблюдали, как дети плещутся в надувном бассейне, и он вдруг спросил меня: «Что дороже родных детей?» Я думала над ответом целую минуту, а потом сдалась. «Что?» – спросила я. «Родные внуки», – ответил он. Что ж, больше он никогда не увидит внуков, не построит космический корабль из лего с Заидом, не научит Аиду решать кроссворды.

– Ты когда приехала? – спросила сестра, бросая на пол сумки с продуктами.

– Рано утром, – ответила я.

Сальма казалась поразительно бледной, а блузка в горошек и черные брюки сидели на ней так мешковато, что я задумалась, не больна ли она. Но мысль эта испарилась, как только сестра подошла ближе. Мы обнялись, и она заплакала. Я вдруг поняла, что утешаю ее, так же как некоторое время назад пыталась утешить маму. Муж Сальмы стоял рядом и ждал, но момент затянулся, и он попросил близнецов пойти в гостиную, а сам принес из ванной для гостей коробку бумажных носовых платков.

– Прости, что сообщила тебе об этом эсэмэской, – сказала Сальма. – Я никак не могла до тебя дозвониться.

– Я ужинала в ресторане, – ответила я, – и не слышала звонка, твоего сообщения я тоже не читала. Мне мама все рассказала.

Эта мысль по-прежнему не давала мне покоя: пока отец лежал на тротуаре и истекал кровью, я праздновала с Марго.

– Ты купила кофе? – Мама появилась на пороге комнаты. Ее глаза казались крошечными, а на щеках проступили розовые прожилки.

– Да, мама, – ответила Сальма.

Я взяла одну из сумок и пошла за матерью и сестрой на кухню. На стене над полкой со специями висел в рамке коллаж из черных бобов в форме дерева, который я выложила во втором классе. Над каждой веточкой стояло имя: папа, мама, Сальма, Нора. Я была самой правой веточкой. На дверце холодильника из нержавеющей стали были налеплены с полдюжины фотографий близнецов Сальмы и магнитный календарь. Абсолютно пустой календарь, ни одной пометки о встрече. Тарек взял лист бумаги и черный маркер с маленького стола у окна, на котором валялись счета и журналы.

– Что ты пишешь? – спросила Сальма.

– Объявление для ресторана. – Он поднял вертикально листок бумаги. – Повесим на двери.

И он написал большими печатными буквами: «РЕСТОРАН НЕ РАБОТАЕТ ИЗ-ЗА СМЕРТИ В СМЬЕ».

– Ты пропустил одну «Е», – сказала я.

Тарек повернул к себе листок, чтобы убедиться, что я права.

– Всего одна буква, – сказал он и пожал плечами. – Это неважно.

– Еще как важно. Папе бы это не понравилось. Он болезненно относился к таким вещам. – Я повернулась к сестре. – Помнишь, как он перепечатал все меню, потому что в назывании фирменного блюда, стейка, оказалась опечатка? Он сказал тогда, что клиенты это заметят и решат, что рестораном управляет идиот.

– Помню.

Тарек добавил крошечную «е», едва заметную между «с» и «м».

– Ну вот, – сказал он, – исправил.

Он взял ключи от ресторана и вышел на улице через кухонную дверь. Я прислонилась к столешнице и наблюдала за мамой. Она аккуратно, ложка за ложкой, зачерпывала молотый кофе и высыпала его в кофеварку с такой осторожностью, как будто ей нельзя было ошибиться.

– Все это как-то странно, – сказала я. – Полицейские сказали, что нашли его у водосточной канавы на Чемеуэви-Уэй. Это значит, что тот, кто был за рулем, должен был съехать на обочину, чтобы сбить его.

– Именно поэтому полиция и считает, что за рулем был пьяный, – сказала Сальма.

В ее голосе звучала знакомая снисходительность. Она всегда так со мной разговаривала. Иногда намеренно, иногда случайно. В этот раз сестра почувствовала, что подобная интонация теперь не к месту, и быстро добавила:

– Или это какой-нибудь морской пехотинец несся на базу в Твентинайн-Палмс. Они ездят, как психи, когда опаздывают.

Мама захлопнула крышку кофеварки и, повернувшись ко мне спиной, начала сворачивать бумажные пакеты из-под продуктов в аккуратные прямоугольники и раскладывать их на столешнице. Я восприняла эти ее действия как знак, что она не хочет сейчас говорить о несчастном случае и не нужно ни о чем ее спрашивать. Она уже рассказала мне все, что знала.

Оставшуюся часть дня мы провели в молчании. Мы достали из стеклянного шкафчика чашки с блюдцами для кофе и маленькие синие стаканчики для чая. Вымыли листья мяты и распаковали закуски, которые принесла Сальма. Когда звонил телефон, одна из нас снимала трубку и объясняла, как до нас добраться. Через некоторое время вернулся Тарек и бросил ключи от ресторана на столешницу.

– Кто займется бухгалтерией? – спросил он.

Я перестала раскладывать салфетки и с удивлением взглянула на него.

– Какой бухгалтерией?

– Кто будет выплачивать зарплату? Платить поставщикам? Теперь это будет непросто, закусочная закрыта.

– Ты что, серьезно сейчас говоришь о деньгах, в такое время?

– Нора! – Упрек прозвучал в голосе Сальмы.

– Что? Ты же сама слышала.

– Вполне разумные вопросы. Не всем же по твоему примеру вечно витать в облаках.

Витать в облаках. Всю свою жизнь только и слышу, что витаю в облаках. Это началось, еще когда мне было девять или десять, – я так увлеченно читала любимые книжки, что не слышала, когда меня звали обедать.

– Вечно ты витаешь в облаках, – нежно шутила мама.

Несколько лет спустя, когда я помогала в ресторане после школы, эти слова из ласковой шутки превратились в горький упрек.

– Ты неправильно посчитала сдачу. Вечно витаешь в облаках, – жаловалась мать.

А позже, когда я не захотела поступать в медицинский институт, это выражение произносилось уже с осуждением.

– Жизнь хочешь себе разрушить, бэнти[2]. Вечно ты витаешь в облаках!

Да, я витала в облаках, только так я могла выжить в этом мире. То, что лучше витать в облаках, а не ходить по земле, я осознала довольно рано, в свой первый день в начальной школе Юкка-Меса, когда миссис Нильсен бодро прочла имена всех детей в журнале, но так и не смогла произнести: «Нора Зор Геррауи». Она предприняла две безуспешные попытки, потом замолчала и хмуро разглядывала странное скопление согласных, непонятно как оказавшееся в списке фамилий. Дети сидели тихо, им было любопытно, что это за странное имя такое, которое не смогла прочесть даже учительница. Потом миссис Нильсен опустила очки чуть ниже на нос и уставилась на меня поверх них.

– Какое необычное имя. Откуда ты?

На переменке дети разлетелись во дворе в разные стороны, а потом сбились в маленькие группки: дети военных, дети из церкви, дети из трейлерного парка, дети хиппи. Я никого из них не знала, и никто не знал меня. Я стояла у синей стены рядом с качелями и наблюдала за ними издалека. В буфете я ела заалук[3], который мама положила мне в ланч-бокс, а другие девочки за столиком перешептывались. Потом Бриттани Катлер, симпатичная блондинка с косичками и белозубой улыбкой, повернулась ко мне и спросила:

– Что ты ешь?

Я приветливо улыбнулась ей, радуясь, что могу наконец с кем-то поговорить.

– Баклажан.

– А похоже на какашки.

Другие девчонки захихикали и весь оставшийся день называли меня какашкожором. Во время чтения сказки все собрались вокруг миссис Нильсен, чтобы послушать «Рапунцель», но рядом со мной никто сидеть не хотел. Позже миссис Нильсен сыграла на ксилофоне «Мерцай, мерцай, звездочка» и спросила, узнал ли кто-нибудь из нас мелодию. Я сказала: «Это фиолетово-зеленая песня», на что миссис Нильсен ответила: «Нет, милая, это про мерцающую звездочку, она не фиолетовая и не зеленая. Тебе нужно выучить цвета». Я не знала, как объяснить ей, что уже выучила все цвета и говорю об ассоциациях, которые рождает во мне музыка, о возникающих перед моими глазами цветовых оттенках. Поэтому, когда папа приехал за мной после уроков, я бросилась к нему со всех ног как к долгожданному спасителю. Он вытер мне слезки, отвез домой и позволил до ужина съесть любимое печенье.

Но на следующий день пришлось снова идти в школу. Я выучила алфавит и клятву верности[4], научилась держаться подальше от тех, кто дразнил меня. На уроках я молчала. Во время обеда сидела одна. Молчание дарило мне ощущение безопасности, но все-таки подвело меня через несколько месяцев: миссис Нильсен решила, что у меня трудности с обучением. Одним солнечным майским утром она вызвала маму в школу и говорила с ней, используя такие термины, как: «задержка речевого развития», «социальная тревожность», «оппозиционное расстройство». Все эти слова для моей матери ничего не значили. Тогда миссис Нильсен перешла на шепот.

– С вашей дочерью что-то не в порядке, – проговорила она.

Я играла на желтом коврике в углу и ждала, когда же мама скажет:

– Все в порядке с моей дочерью!

Но она только медленно кивнула, как будто соглашаясь с учительницей.

Когда отец вернулся вечером домой и узнал, что произошло, он сказал, что учительница просто дура. Хмара![5] Так он обзывал телеведущих восьмичасовых новостей, когда они особенно сильно злили его. После этого он вытащил пиво из холодильника и начал перебирать счета на кухонном столе. Я ждала, какой будет реакция мамы. Мама среагировала мгновенно.

– А ты, конечно, лучше знаешь, чем учительница?

– Я знаю свою дочь.

– У Сальмы не было проблем в начальной школе. Она была первой в классе.

– И у Норы нет проблем, Мариам.

– Если она будет и дальше молчать, ее оставят на второй год. Так сказала учительница.

– Не оставят. – Отец взъерошил мне волосы. – Нора, не молчи на уроках, хорошо?

Угроза учительницы, так выразительно пересказанная мамой, оставила в моей памяти неизгладимый след. Если я продолжу молчать, я останусь на второй год, а если я останусь на второй год, мне больше не придется встречаться каждый день с Бриттани Катлер и ее подружками. Так что я осталась в подготовительном классе еще на один год. Я снова учила алфавит и клятву верности, и в этот раз со мной училась Соня Мукерджи, такая же тихая девочка, как и я. Она тоже не вписывалась в коллектив одноклассников. К тому времени, как я перешла в следующий класс, у меня появилась подруга.

Тем не менее только в средней школе я нашла единомышленников – фанатов музыки. За два года до этого, заметив, что я часто говорю о музыке и о ярких цветах, отец записал меня на занятия по фортепиано к миссис Уинслоу – соседке, которая недавно вышла на пенсию и переехала в пустыню, а до этого много лет преподавала музыку в Университете Южной Калифорнии. И она объяснила, как называется моя способность видеть музыку. Синестезия[6]. И оказалось, что со мной все в порядке, что не только я таким образом воспринимаю звук, что многие музыканты ощущают музыку так же, как я. На прослушивании в школьный оркестр я сыграла менуэт соль мажор и сразу же получила место. Соню тоже взяли, она играла на флейте. В оркестр попали и другие хорошие ребята: Лили, Джереми, Мануэль и Джейми. Дети, которые спрашивали не «откуда ты?», а «на чем играешь?». На стене над столом учителя был прикреплен плакат, на котором большими буквами было написано: «Ты занимался вчера? Ты занимаешься сегодня? Ты будешь заниматься завтра?» Строгая дисциплина и долгие репетиции, которые устраивал учитель, сплотили нас. Не было даже особой необходимости разговаривать, нужно было просто играть.

Однажды наш джаз-банд пригласили выступить на летнем фестивале в Палм-Спрингс. На сцене за роялем я вспомнила совет учителя: «Притворись, что играешь для одного человека, тогда не будешь нервничать». Я взглянула на папу, который сидел в первом ряду, наклонив голову чуть в сторону, и ждал. Потом закрыла глаза и начала играть. Пальцы побежали по клавишам, и мне показалось, что я просто болтаю с другими ребятами из оркестра: окликаю Мануэля на барабанах, отвечаю на вопрос Лили, заданный бас-гитарой. Разговор между нами длился и длился, я так погрузилась в эту многоцветную беседу, что почти испугалась, услышав бурные аплодисменты. Помню, как счастлива я была в тот вечер.

И все же ощущение, что я не такая, как все, никогда полностью не покидало меня. Сложности обычно возникали, когда меня спрашивали, в какую церковь я хожу, или когда мама разговаривала со мной на школьной парковке, или когда учитель истории задавал вопрос о Ближнем Востоке, и все в классе поворачивались ко мне в ожидании ответа. Мучило меня еще и то, что родители теперь постоянно ссорились. Каждый раз, когда кто-то хлопал дверью или разбивал тарелку, я запиралась у себя в комнате и включала музыку. Я мечтала вырасти, поступить в колледж, сбежать из пустыни. «Вечно витаешь в облаках!» – упрекала меня мама.

Внезапно сильный аромат кофе, закипающего в кофеварке, ударил в нос, и я поняла, что сжимаю салфетку в руке и всем телом опираюсь на столешницу.

– Я не витаю в облаках, – объяснила я. – Просто мне кажется, что сегодня не стоит говорить о деньгах.

– Мы не о деньгах говорим, – возразила Сальма. – Мы говорим о ресторане баба[7], который был для него, как ты сама недавно заметила, очень важен.

– Я не об этом.

– О чем же тогда?

– Я ожидала от твоего мужа больше чуткости в сложившейся ситуации, вот и все.

– Он всего лишь хотел помочь.

В дверь позвонили, и я вздрогнула от неожиданности. Сальма пошла открывать, и браслеты на ее запястье ровно позвякивали, будто она отбивала ими ритм. Боль в груди нарастала, я аккуратно сложила салфетки на столе. Только приехала, и вот мы уже ссоримся. И зачем люди приходят так скоро, могли бы и подождать до похорон. Мне не хотелось снова и снова слушать историю, которую рассказывали заново каждому, кто приходил, о том, как во время вечерней пробежки школьная учительница наткнулась на моего отца, который лежал на тротуаре без сознания. Скорая приехала всего через несколько минут, но слишком поздно – он уже умер. Мне не хотелось, чтобы меня спрашивали, где я была, когда это случилась, как узнала об этом. Я устала пожимать руки друзьям сестры, устала слушать их приглушенные голоса. Через некоторое время я сбежала на террасу.