Сейчас мы возьмем человека, знакомого нам до мелочей, и поместим его в необычные условия. Мы возьмем Петра Николаевича Верлухина, ассистента кафедры «физика твердого тела», русского, беспартийного, тридцати пяти лет, женатого, с двумя детьми, роста среднего — без особых примет человека. Должность ассистента он получил недавно. До этого Петр Николаевич был младшим научным сотрудником.

Куда мы поместим его — об этом и будет речь.

Как и каждому ассистенту, Верлухину полагался летом отпуск на два месяца — в июле и августе, И Петр Николаевич раздумывал, как бы получше им распорядиться.

Его душа просила чего-то нового. Хотелось уже тряхнуть стариной и броситься на поиски приключений куда-нибудь в Приполярный Урал с трехпудовым рюкзаком за плечами, но смущал именно вес рюкзака.

Хотелось смены жизненных впечатлений. Равномерное и однообразное существование Верлухина на кафедре привело к тому, что он перестал ощущать ход жизни. Даже смена времен года стала совершаться не по спирали, а по кругу, и окружающие Петра Николаевича лица словно застыли в некоем неопределенном возрасте — между тридцатью и пятьюдесятью, изученные до мельчайшей родинки, до каждого жеста и возгласа.

Он уже доехал до ассистента. Дальше ехать было практически некуда. Его поезд — поезд с его диссертацией — ушел лет восемь назад по его собственной вине. На нем можно было бы доехать до должности доцента. Теперь же дальнейшая жизнь выглядела ровной дорогой местного значения, без малейшего подъема. Семинары, экзамены, лекции, зачеты... Верлухин плыл по течению, находя в этом известное удовлетворение. Вот только равнодушие, наметившееся в последние годы, несколько смущало его, напоминая о том, что он начинает стариться.

И тут возник Сережа Чурсин.

Он появился в лаборатории в качестве студента. Шеф Петра Николаевича профессор Барсов взял Чурсина на дипломную работу, и Сережа стал регулярно приходить, возиться со своей установкой, вежливо улыбаться — одним словом, врастать. Это врастание обычно быстро заканчивалось стремительным выпуском и появлением нового дипломника на месте старого. С Сережей произошло иначе.

Задолго до защиты шеф стал поговаривать о том, что Чурсина надо оставить в лаборатории. Верлухин стал присматриваться к Сереже внимательнее. Чурсин не блистал, как говорится, но любую предложенную работу делал быстро и правильно. За помощью он ни к кому не обращался, Верлухина звал по имени-отчеству, был предупредителен и этой предупредительностью вызывал даже некоторое подозрение..

Когда шеф сказал, что твердо решил оставить Сережу при кафедре, Петр Николаевич, по праву старого ученика и любимца, спросил:

— А что, Сережа в самом деле такой ценный кадр?

— Ценный, — сказал шеф и посмотрел на Верлухина с какой-то, как тому показалось, грустью. — Кроме того, так нужно факультету.

Тогда Верлухин пропустил последние слова, потому что не совсем понял их, — куда более его заинтересовал печальный взгляд шефа. Расшифровывая его на досуге, Верлухин пришел к выводу, что Сережа призван заместить вакансию не только инженера, но и любимого ученика. В самом деле — двадцать три года, честолюбивые стремления, поезд еще не ушел, и шеф мог связывать с Сережей некоторые новые надежды. Кратковременная ревность кольнула Верлухина, но потом он решил, что все вполне логично и пора омолаживать лабораторию.

В конце марта, защитив дипломную работу и отгуляв отпуск, Сережа снова появился в лаборатории, но уже в должности инженера.

Шеф стал вводить его в новую задачу, рассчитанную года на три, обещая при этом диссертацию. В свое время через такие же разговоры прошел Петр Николаевич — и работа была новая, и три года были, а потом еще три года и еще энное количество лет. Не было только диссертации, но это совсем не вина шефа.

Повышенное внимание к Сереже было понятно, но совершенно не поддавались объяснению отлучки Чурсина с ведома и согласия шефа. Сережа часто являлся на работу к обеду, иногда отсутствовал весь день, и шеф будто не замечал этого, хотя обычно весьма ревностно следил за трудовой дисциплиной.

Вдобавок ко всему Сережу стали посещать необычайно деловые молодые люди с портфелями и папками. Они о чем-то перешептывались с ним либо просто выкладывали перед Сережей какие-то бумажки и молчаливо ожидали прочтения. Чурсин читал, коротко говорил:  «Все путем!» — и прятал бумажки в свой портфель. Портфель этот разрастался на глазах, Сережа таскал его с видимым усилием, а молодые люди все появлялись и снабжали его новыми бумажками.

Наконец Верлухин не выдержал и спросил:

— Сережа, что это у вас за деятельность?

— Стройотрядовские дела, — коротко объяснил Чурсин,

— Так стройотряд — это же летом?

— Летом рабочий период, а сейчас подготовительный.

— Ну, и каковы же ваши функции?

— Я главный инженер районного отряда, — сказал Сережа.

— Ого! — сказал Петр Николаевич. — Главный инженер! Это звучит.

И действительно, для Верлухина, который до тридцати четырех лет был младшим научным сотрудником — звание скромнейшее, с юношеским оттенком в слове «младший», это звучало. Главный инженер чего бы то ни было — это главный инженер! Петр Николаевич почувствовал прилив уважения к Сереже и уже с этих позиций приступил к выяснению деталей.

Стройотряды прошли мимо Верлухина, когда он был студентом. Вернее, он прошел мимо них, потому что в его времена они были не так распространены. Потом уже, став преподавателем, Верлухин замечал, что в сентябре в группах, где он вел занятия, появлялись юноши и девушки в зеленых застиранных куртках с эмблемами, затем к зиме куртки исчезали — это было как эпидемия; слышал он обрывки воспоминаний, видел трогательное братское единение стройотрядовцев, которое к зиме также несколько рассасывалось, но по сути ничего толком об организации и работе стройотрядов Верлухин не знал.

Чурсин же, наоборот, варился в этом соку с первого курса, имел послужной список в пять стройотрядов, где был последовательно бойцом, бригадиром, мастером и командиром линейного отряда, ездил в Коми, на Алтай и достиг районного штаба, куда, по словам Сережи, его запихали против воли, потому что он хотел снова ехать в Коми линейным командиром.

— Кто это запихал? — спросил Верлухин.

— Партбюро факультета,— сказал Сережа.

— А вы что — член партии?

— Да, — кивнул Чурсин.

— Ого! — снова сказал Петр Николаевич.

Главный инженер и член партии! Прилив уважения еще усилился, но к нему сейчас же примешалось и недоверие. Петр Николаевич подозрительно смотрел на «молодых да ранних», однако любопытство его разгоралось, столкнувшись с иными, чем у него, начальными условиями судьбы.

Двенадцать лет, разделявшие его с Чурсиным, словно сжались под давлением слов «главный инженер и член партии». «Может быть, я чего-то не понимаю? — подумал Верлухин, глядя на Чурсина. — Он торопится или я не спешу? Или мы идем в разные стороны?» Вслух он сказал:

— Интересно было бы на вас посмотреть...

— Поезжайте с нами и посмотрите, — просто предложил Сережа.

— Легко сказать — поезжайте!

— Не хотите — не поезжайте, — согласился Сережа. — У нас ведь главное, чтобы клиент был доволен.

Эту фразу насчет клиента Петр Николаевич слышал потом тысячу раз, но тогда услыхал впервые. Он озадаченно посмотрел на Чурсина и понял, что тому, в общем, все равно и предложил он это из вежливости. Чурсин вычерчивал в тетрадке сводную таблицу по месячнику ударного труда.

— А что бы я там мог делать? — спросил Верлухин, отчасти просто так, чтобы поддержать разговор. Сережа оторвался от таблицы и внимательно посмотрел на Верлухина. Затем он встал, извинился, сказал, что придет через минуту, и исчез. Вопрос остался висеть в воздухе.

Сережа вернулся скоро с молодым человеком крепкого телосложения, в очках, с усами пшеничного цвета.

— Петр Николаевич,— представил Сережа Верлухина.

— Оладьев, комиссар районного отряда, — сказал молодой человек с усами, протягивая Петру Николаевичу руку. — Значит, вас интересует, что вы будете делать в районном штабе? Так я понял?

Петр Николаевич что-то промычал — не очень утвердительно. Стремительность молодежи обгоняла его мысли, как самолет — свой звук. Петр Николаевич еще только мысленно совмещал себя с районным штабом, удивляясь нелепости совмещения, а Оладьев уже летел дальше.

— Нам нужен человек, ответственный за печать в районном отряде. Выступления в местной прессе, заметки в центральную печать, стенгазеты, оформление штаба... Сережа говорил, что вы занимались журналистикой? Петр Николаевич опять замычал, но теперь уже с досадой. Он вспомнил свой печальный опыт работы нештатным автором на телевидении. А он-то думал, что об этом все уже забыли!

— Вы будете... начальником службы информации! — сказал Оладьев. Он улыбнулся и подмигнул Сереже: — Блеск! В ОШа обалдеют...

— Что такое ОШа? —только и спросил Верлухин.

— Объединенный штаб, — сказал Оладьев.

— Вы все это еще узнаете, — пообещал Сережа.

«Взяли голыми руками...» — растерянно подумал Петр Николаевич, и вдруг ему жутко захотелось ехать с этими людьми в неизвестный районный штаб, и писать какие-то заметки в центральную и местную печать, и есть с ними из одного котелка, и спать, прикрываясь одной шинелью.

— И форму дадут? — спросил он с тихим азартом.

— Нет вопроса, — сказал Оладьев. — Значит, едете? С командиром я согласую... Ну, ладно. Я на семинар полетел.

И он ушел широким шагом, твердо ступая на каблук. Сережа, как ни в чем не бывало, снова уселся за таблицу. Петр Николаевич смотрел вслед Оладьеву. Где-то в коридоре еще был слышен звук его шагов.

— Сколько ему лет? — спросил он.

— На пятом курсе, — сказал Сережа. — Володя — секретарь комсомольского бюро факультета.

— Странно все получилось... Странно... — бормотал Верлухин, возвращаясь домой с работы. Он шел пешком и глуповато улыбался своим мыслям. Вроде никто его не заставлял, можно хоть завтра сказать: «Ребята, не берите в голову. Я пошутил...» Или они пошутили? Кто, черт побери, пошутил?.. Член районного штаба. Форма, галуны, эполеты... Звон шпор. Дурак ты, Петр Николаевич! В студенты потянуло. Неужели так уж захотелось в стройотряд? А почему бы и нет?

Уже в который раз он изумлялся тому, что все происходящее с ним и непосредственно его касающееся совершается почти помимо его воли.

Проснулся интерес. Это хорошо, что проснулся интерес.

— Взяли голыми руками,— уже вслух сказал он, с удовольствием нажимая кнопку дверного звонка своей двухкомнатной кооперативной квартиры.