Он позвонил без десяти шесть, когда она уже складывала намокший днем зонтик, чтобы через несколько минут раскрыть его снова.

— Вас слушают, — произнесла она, неловко прижимая трубку к плечу — руки натягивали застежку зонтика.

— Будьте любезны, Валерию.

— Слушаю вас…

Руки по-прежнему натягивали неподдающуюся застежку — они всегда совершали уйму ненужных движений.

— Здравствуйте. Скажите, вы работаете в отделе охраны памятников?

— Ну да…

— Вы не согласились бы взять под охрану один памятник?

— Вас?..

Стало скучно и привычно: с этой глупой фразы начинался чуть ли не каждый пятый телефонный звонок.

— Совершенно верно, меня, — почувствовав раздражение, невесело усмехнулись на том конце.

— Знаете, молодой человек, если вы думаете, что оригинальны, то глубоко заблуждаетесь. Вы далеко не первый предлагаете мне подобную глупость.

Он помолчал:

— Я и не претендую на оригинальность. Извините.

И оборвался короткими гудками.

Она улыбнулась, закурила.

— Лера, ты идешь? — мелькнул голос сотрудницы.

— Нет, не жди меня.

Голос пропал. Лишь в глубине коридора слышались мокрое шлепанье тряпки и ежевечерний мат уборщицы.

Снова зазвонил телефон.

— Как ни странно, это опять я.

— Я догадалась.

— Черт с ней, с оригинальностью. Просто так мы можем встретиться?

— Можем.

— Сейчас вы, конечно, скажете, что сегодня заняты.

— Ничего я не скажу. — Лера поплевала на окурок — видел бы он ее в эту минуту. — Назначайте время и место.

Он назначил. Деликатно поинтересовался, удобно ли ей.

— Удобно, удобно, — отвечала она.

Ей были совершенно безразличны и он, и встреча, и все на свете. Но неотвратимо подступал вечер с его одиночеством и неприкаянностью — один из тысячи похожих друг на друга, как две капли воды, бесконечных вечеров.

Они и встретились. Лера в черном дутом пальтишке, красной шапочке, красных сапожках, до умопомрачения хорошенькая. Он в длинном плаще, высокий, уже седеющий.

— Валерия, — постучав сапожком о сапожок, протянула руку в красной перчатке.

— Валерий. — Он вложил ей в руку букет бордовых роз. — Очень вам идут.

— Лерочка-Валерочка, — простучали сапожки. — Вы убиваете меня галантностью. Куда поведете?

— Куда прикажете.

— Куда прикажу… Ресторанов терпеть не могу. В кино вроде возраст… — Она загибала пальчики на руке. — Можно, конечно, в театр, но придется волей-неволей отвлекаться на сцену, а это может закончиться катастрофой. Пойдемте, что ли, ко мне. Я предложу вам чай или кофе. Вы что предпочитаете?

— Портвейн.

— Что ж, можно и портвейн.

— Вы, простите, одна живете?

— Одна, одна…

В винный отдел тянулась очередь длинною в жизнь.

— Очередь за счастьем, — заметила Лера. — Портвейн отменяется.

Он достал из плаща бутылку марочного:

— Счастье в наших руках.

— Вы производите впечатление предусмотрительного человека.

— Это кажущееся впечатление.

Квартира оказалась уютной, обставленной с безупречным вкусом.

Он пощелкал пальцем по переплетам книжек, прошел в кухню узким коридорчиком.

— У вас хорошая библиотека и вообще славно. Значит, так и путешествуете: из комнаты в кухню, из кухни в комнату.

— Так и путешествую. А вы?

— Я объездил полстраны, но нигде не обрел душевного равновесия. И вот теперь смотрю на вас и думаю: может, эта женщина разберет хаос в моей душе?..

— Я что, похожа на вторую половину страны?

Он усмехнулся:

— Бог вас знает, на кого вы похожи… Только мне у вас так спокойно, будто я здесь родился и вырос и вот наконец вернулся…

Лера не ответила. В ее дверь стучался незнакомый, непохожий на других человек, и она пока не понимала, нужно ей это или нет.

Он разлил вино по большим бокалам на высоких ножках.

Опалово-золотистый цвет вина вносил в душу смуту и неопределенность.

— Крепленое? — спросила Лера.

— Марочное.

— Марочное — тоже крепленое. Это я знаю. Вообще-то из меня такой питок…

— А из меня ничего. Знаете, один писатель сказал: «Я не только по-прежнему ничего не пью, но и не понимаю, как можно вырывать страницы из этой, и без того короткой, книги». Теоретически я с ним согласен…

— Много пьете?

Он промолчал. Ему хотелось, чтобы она пожалела его, сказала что-нибудь мягкое, успокаивающее, но она была далеко, и занимал он ее постольку, поскольку присутствовал в ее пятиметровой кухне.

Он никак не мог привыкнуть к мысли, что на свете есть люди не менее одинокие, чем он сам.

— Да, — протянул он и снова налил, — ну а как вы вообще поживаете?

Она улыбнулась:

— Так себе поживаю. Обыкновенно. Охраняю памятники, езжу в командировки, книжки читаю.

— И одна?

Она пригубила:

— Вот с вами.

Он почему-то смутился, выпил до дна.

— Помните, в «Двух капитанах» Ромашов спрашивает у Кати: «Вот напьюсь, что будете делать?» Она отвечает: «Выгоню». Две фразы и целый пласт отношений. А вы что будете делать?

— Спать уложу.

— Так, может, мне быстрее напиться?

Она засмеялась:

— Вот и познакомились.

Ее голос сейчас был близким и зовущим, и ему показалось, что он наконец нашел тот берег, к которому можно прибиться и успокоиться.

Он тогда достал вторую бутылку, и она улыбнулась: «Ах, вы, искуситель». Она была немного пьяна, и хотя он совсем не думал о ней как о женщине, сама приблизилась к нему и сказала:

— В конце концов, это свинство — допиваем вторую бутылку, а вы даже не посягнули на меня…

И подставила щеку.

Он поцеловал ее в губы, она оттолкнула его:

— Знаете, мы ведь не дети. Я сейчас разберу постель…

Ночью он тихо спросил:

— Лера, можно я закурю?

— Курите, — безразлично отозвалась она.

Отчужденность голоса смутила его. Он долго искал зажигалку, щелкнул, наткнувшись взглядом на чужую спину.

Она села, попросила:

— Дайте и мне.

Снова щелкнула зажигалка, и в следующее мгновение он увидел, как невероятно она прекрасна.

— Ты божественна, — сказал он, пытаясь скрыть неловкость.

Она захохотала, откинулась на подушку:

— Слушайте, где вы живете?

— Снимаю комнату.

— Да… Переезжайте ко мне — будете каждую ночь повторять мне: «Ты божественна!» Что еще нужно незамужней бабе?

Он долго, часто курил и наконец сказал:

— Ты трезва сейчас, тебе стыдно и потому ты сказала пошлость. Зачем?

Она взяла его руки, уткнулась в них лицом, и он ощутил на ладонях ее слезы.

— Правда, переезжай ко мне…

Иногда они путешествовали по карте мира. Карта висела над диваном, и когда Лера на ночь разбирала постель и ложилась в изголовье карты, то казалось, что она приютилась у подножия Вселенной.

— Ты был за границей? — как-то спросила она.

— Был. Я служил мотористом на рыболовецком сейнере. Мы заходили в иностранные порты сдавать рыбу.

— Ну и как?

— Поражает воображение, как все неизведанное и недосягаемое.

— Ты проведешь меня по неизведанному?

— По портовым городам? Что мы, моряки, видели, кроме портовых городов…

— Марсель тоже портовый город…

— В Марселе я не был.

— Господи, какая тоска. Хорошо, тогда твоим гидом буду я. — Лера забиралась на диван и, болтая ногами, объявляла: — Итак, Мальта. Я… Кто я? Я креолка. «Стройная креолка, цвета шоколада, помахала с берега рукой…» Ты…

— Я пират угрюмый, кто же еще…

— Нет, пират — это навязло. Ты… Ты продавец воды. Хотя вода, что вода… Ты продавец дождя. Все поэты немного продавцы дождя. Конечно, зной, засуха и ты экономишь дождь, но не из высших соображений, а потому что ты — сквалыга.

— И тут появляешься ты…

— И тут появляюсь я! — Лера вскакивала с дивана, поднимала юбку. — Вот с такими ногами! А, как ноги? Только чуть подлиннее и цвета шоколада. Представляешь?

— Еще бы, — оживлялся он.

— «Почем квинта дождя?» — спрашиваю я, слегка покачивая бедрами.

Она покачивала бедрами.

— Почем? — Он морщил лоб. — Почем эта проклятая квинта?

Прикасался к ее ногам, обнимал, бросал на диван, целовал до исступления.

— Пусти, — говорила она, — пусти, ненормальный.

И, вставая, поправляя кофточку, грустно усмехалась:

— Детский сад.

Каждый из них существовал в отдельном мире, и эти миры, как две планеты, вращались на разных орбитах галактики.

Однажды она спросила:

— Тебе не кажется, что нас связывает только постель?

Он промолчал. Это было так и не так, но она сказала то, о чем давно думал он сам. Ему показалось, что вот-вот разрушится карточный домик, она оскорбит, ударит его, и испугался, что при этом хочет только одного: видеть, как она прекрасна в гневе.

Но домик устоял. Лера варила кофе, он шатался по кухне и декламировал:

— Женщины делятся на две категории: те, у которых кофе постоянно убегает, и те, у которых никогда не убегает.

— У меня убегает, — пожала плечами она. — Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Значит, ты безалаберна и непрактична. Что может быть хуже практичной бабы?

Она взяла сигарету, подошла к окну:

— Как я ненавижу осень. Грязь, слякоть, мокрые вороны, тоска… Осень соответствует вечному состоянию моей души.

Он обнял ее:

— Ах ты, мокрая ворона.

За окном, как по отвесу, шел дождь.

— Не надо, — отстранилась она. — Убежал кофе?

— Убежал.

Вечером он работал на кухне.

Она вышла в халате, присела рядом:

— Ты работаешь каждый вечер. Почему ты до сих пор ничего не прочел мне?

Он, бессмысленно глядя в блокнот, ответил:

— А вдруг ты не поймешь меня, тогда все рухнет окончательно.

Она провела рукой по его глазам:

— Ты боишься?

— Боюсь. Мне кажется, я понял: когда человек один — он замыкается в себе. Он привыкает к себе, любуется своей печалью, вынашивает свое одиночество. Он, как рептилия, проживает самого себя до конца, и только с самим собой ему хорошо и спокойно.

— Может, ты и прав, но от этого не легче.

Она замерла.

— Снег, смотри, снег!

Шел первый снег. Кутерьма снежинок просвечивала темный воздух. Снег ложился на землю и уже не таял.

— Как бы ты написал снег? — спросила она.

— Как? — Он задумался. — Так бы и написал: «Ночью лег снег. Утром, выглянув в окно и на мгновение ослепнув, она все простила осени».

Лера села на подоконник, подобрала ноги, и теперь сама казалась большой печальной снежинкой.

— Как просто, — сказала она. — Знаешь, мы пропутешествовали всю карту. Больше нечем жить.

Она отвернулась к окну.

— А как же Африка, Латинская Америка? — глупо спросил он только для того, чтобы что-то сказать.

— Африки мне хватает и в жизни…

Она опустила ноги с подоконника, прошла в комнату. В дверях остановилась, спросила:

— Скажи, почему ты не уходишь?

— Куда?

Ночью он повернулся к ней и несколько раз поцеловал в спину. Его губы были неестественно влажными, и она поняла, что он плачет.

Утром она не обнаружила в нем следов ночной смуты. Он был сдержан и приветлив, за завтраком гаерствовал, воровал мясо из ее тарелки, и эта шумная непринужденность ложилась на ее лицо тяжелыми пощечинами.

Она тоже держалась, слава богу, еще умела и, сидя у зеркала, подводя губы и складывая их трубочкой, засмеялась, чересчур сфальшивив ноту:

— Я, кажется, придумала: вечером можно пойти в планетарий, — обернулась к нему: ослепительная, жалкая. — А, какова идея?

И впервые увидела, как бесконечно далеки и не защищены его плечи.

1989 г.