Очнувшись и увидев перед собой уходящую под потолок стерильную белизну кафельных стен, он спросил:

— Где я?

— В реанимации, — отвечала она.

— Почему?

— Что почему?!

Она почти срывалась на крик — ее до сих пор трясло от пережитого.

— Почему не в палате? — спросил он так, словно чувствовал за собой вину.

— Ты умирал, — сказала она и заплакала. — У тебя остановилось сердце…

И удивилась своим слезам. Казалось, что за эти мучительные безнадежные дни она выплакала себя до конца. Но вот он открыл глаза, заговорил, и опять стало нечем дышать.

— Они еле тебя вытащили…

Он молчал, упрямо пытаясь сосчитать количество плиток в одном ряду. По горизонтали, по вертикали… И все время сбивался со счета.

— Дай закурить.

— Тебе нельзя.

— Дай.

Она прикурила ему сигарету.

— Сколько это длилось?

— Вечность.

Он сделал две затяжки, протянул ей недокуренную сигарету:

— Забери.

Она взяла у него сигарету, подошла к умывальнику, подставила окурок под струю воды.

— Оказывается, это совсем не страшно… — сказал он.

— Что? — Она повернулась к нему.

— Уходить… Я шел по Млечному Пути. Совершенно один. — Он закрыл глаза. — Подо мной были звезды…

Вода размыла окурок, и сейчас по грязно-коричневой поверхности воды плавали обрывки сигаретной бумаги и размокшие крошки табака — раковина была засорена…

А он шел по Млечному Пути…

Прислонившись к окну, она в который раз увидела заметенный снегом прямоугольник больничного двора, уродливый остов строящегося корпуса, грязных ворон на голых сучьях осин…

«Все это наша жизнь…» — подумала она.

Вспомнился Пастернак с его февралем и чернилами, которые непременно нужно было достать и плакать. Хотя можно плакать и без чернил. Сейчас был февраль.

Он лежал, выпростав руки из-под одеяла, и рассматривал толщину швов между плитками. Швы были разными — плитку положили криво, безалаберно, и он подумал: почему, вернувшись с того света, человек обречен увидеть не небо, не звезды, а чью-то небрежную бездарную работу. Почему?

И в то же время он был благодарен плиточнику — глядя на идеально ровную плитку, ему бы не о чем было думать. Как теперь не о чем было говорить.

— Значит, все по-новому, — сказал он.

— Что?

— Опять по новому кругу…

— Ну что же делать! — в отчаянии сказала она, потому что уже не знала, что сказать.

— А знаешь, я разговаривал с Чеховым. И Пушкина видел. Он сидел на берегу и ждал…

— Кого ждал? Зачем? — машинально спросила она.

— Дантеса… А Дантес дрался с Лермонтовым… Я его спросил, ну, в смысле, Пушкина: что же вы так из-за бабы? Неужели не могли иначе рас… распорядиться своей жизнью…

— Какой бабы? Ты о чем?

Она ничего не понимала, и от этого непонимания ей становилось не по себе.

Ему стало тяжело дышать. И почти ничего не было видно.

— Потом пришел Дантес и убил всех. И Пушкина, и Чехова. И меня…

Она поняла, что он заговаривается.

— Он был классный стрелок, Дантес… Умел опережать всех на один шаг… И Лермонтова…

Она бросилась из палаты, закричала в пустоту коридора:

— Сестра! Доктор! Сестра!

И еще что-то. Долго, пронзительно…

— Он умер, — сказала сестра, опуская его безжизненную руку.

— Электрошок сюда! Быстрее же! Ну быстрее же, вы! — кричал в открытую дверь врач.

Она подошла к постели, опустилась на колени и положила голову ему на грудь.

— Не надо, — тихо сказала она. — Он не хотел возвращаться.

Но ее никто не услышал.

1999 г.