ГЛАВА 7
ГЛАВА 7
Дарья
— Это что? Шарики шоколадные? На ужин? Правда? И сок из коробочки? Ух ты, — таращит
глазёнки мой маленький сын. У него глаза отца. Только не злые. Чистые и удивлённые. И я не
знаю, как его спасти и укрыть от ненужной правды, которая вот-вот вырвется наружу. Права
была Томка. Зря я врала Ваньке о героизме его отца.
— Ма, ты же говорила, что у меня попа слипнется от такого. Что это даже на завтрак кушать
нельзя.
— Иногда можно. Ешь, пока дают, — хмыкает Томка, доставая из ящика любимую Ванюшкину ложку
с медвежонком. — Не угодишь на тебя. И за что, скажи, дорогая, такие плюшки беззубому
хоккеисту? — переводит на меня пытливый взгляд подруга.
— А я дядьку сегодня вырубил противного. Прямо шайбой в лоб, — набив полный рот вредной
вкусняшкой, бубнит Ванятка. — У него такая шишара выросла, как у Хеллбоя. Только одна и
посередине. Прямо вот тут, — в лобик тычет пальчиком мой сын.
— Козла? — спрашивает Томка, когда Ванька, заглотив свой ужасный ужин, уносится в детскую,
откуда тут же разносятся звуки его любимого мультфильма.
— Что?
— Я говорю: твой сын вырубил своего папашу? — щурит ясные очи подруга. — Ты всё-таки
поволокла его с собой на работу?
— А куда мне деваться было, — выдыхаю я. Ну да, я дура. Я сама нажила проблем и себе, и
сыну. Но... — Хотела как лучше.
— Вышло как всегда, — говорит Томка истинную правду.
— Он сказал, что напишет заявления. Что Ваньку у меня отберут, потому что мать я такая же,
как и человек-женщина. Что сделает так, что моего мальчика поставят на учёт. И он станет
уголовником. Том, мы уедем, наверное. У меня домик остался от бабушки, ну помнишь...
Пересидим там. Ну не будет же он искать меня? Он же просто решил поглумиться.
— Ага. Давай. Лиши сына мечты. Где он там в деревне станет хоккеистом? Будет хвосты крутить
коровам. Знаешь, лучше уголовник, чем алкаш-тракторист. И сама превратись в колхозницу,
которая от каждого шороха трястись начинает. Ты вот мне объясни, Даша. Я не понимаю. Ведь
это он тебе изменил. Он сбежал, поступив как трус. Почему ты-то чувствуешь вину какую-то?
Почему ты должна бежать? Он козёл. И как юрист тебе говорю — хрен у него что получится. Ты
прекрасная мать. Ваня — обычный ребёнок. В саду характеристики только положительные. Дома у
вас порядок. Никто не сможет забрать у тебя сына. Никто...
— Даже родной отец? У которого куча денег, связей и возможностей? — выдыхаю я то, чего
боюсь больше всего на свете. — Я боюсь, Томка.
— Чего? Откуда бы ему узнать? Ты же ему не расскажешь? Я точно буду как рыба молчать. А
больше никто не знает.
— Никто, — шепчу я тихо. Но я-то знаю. И этого достаточно. Он же его копия. Надо быть
дураком или слепцом... — И ты права. Я просто завтра не пойду на работу. Позвоню Жанне.
Пусть мне больничный выпишет на эту чёртову неделю. Никто не может меня заставить работать
больной.
— Наконец-то. Да здравствует разум, — Томка поднимает бокал с молоком, словно чокнуться
собирается с воздухом. — А я пока позвоню Эдичке. Ну... Короче, он полицейский. Мы с ним
познакомились в суде, когда я документы туда относила. Эдик — капитан. Ну, в общем...
Я не буду рабыней Дарова. Снова суну голову в песок и всю неделю буду задорно торчать задом
к небу. Он уедет раньше, не получив желаемого. А я...
— Больничный тебе будет уже с сегодняшнего дня. По поводу угроз твоего хмыря — там есть,
конечно, возможность, что он создаст тебе проблемы. У него телесные, Эдичка сказал. Не дай
бог сотряс. Зная Ванькины умения, не удивлюсь. Если снимет побои, может, конечно, нагадить.
Но я попросила Эдика. Он руку будет на пульсе держать. Справимся.
Справимся. Я сижу, уставившись в одну точку. Он меня предал. Он мне изменил. Он сбежал.
— Одни проблемы от тебя, Даров, — стону я про себя.
— Ма, там в дверь звонят, — Ванюшка влетает в кухню, как вихрь. — Я спросил, кто там. Но
мне не ответили. А до глазка я не достаю. Тома на мою табуреточку поставила сумку. Я её
снять не смог.
— Кого там принесло, — вздыхаю я. Томка снова с кем-то по телефону болтает. Иду в прихожую.
Поворачиваю в замке ключ бездумно, словно под гипнозом.
— А меня ругаешь, если я в глазок не смотрю, — радостным голосом учит мать жизни сын. Но я
почти его не слышу, потому что...
— Телефон я тебе не разрешал отключать, — Даров. Господи, какого лешего? Как он... — Я в
гости, если что. Хочу чаю и яичницу. В гостинице её готовят препоганейше. Ты же не хочешь,
чтобы я сдох от язвы. Хотя, судя по взгляду, смерти ты мне желаешь лютой, я ведь прав?
— А я не приглашала, — игнорирую идиотский вопрос, глядя на самую ужасную ошибку в своей
жизни. — Зачем приехал?
— Шлем вернуть. Он мне мал. Кстати, в мэрии мой лук оценили. Я был самый модный там, —
ухмыляется Даров. Но глаза его при этом остаются ледяными и колючими. — И напомнить, что ты
на меня работаешь.
— Я на больничном. Работаю я не на дому. Есть субординация, вам бы надо это знать. Незваные
гости сами знаете хуже кого. Яйца на вас переводить — много чести. А шлем... Может, у вас
лишай стригущий или ещё какая хворь, которую вы могли подцепить от связей неразборчивых.
Вши, например. Так что засуньте себе этот шлем...
— Это у меня неразборчивые? — о, как же он зол. Глаза сверкают в полумраке коридора, аж
оскалился. — У меня? Ах ты...
— Тут ребёнок, — зачем я его дразню? Злю зачем? Нет у меня ответа. Может, решила, что он
сбежит? — держите себя в руках.
— Ты как была страшилкой и дурой, так ей и осталась, — шипит Даров.
— Что ты пристал тогда ко мне?
— Эй. Ты чего там маме моей сказал? — звонкий голосок моего сына звучит словно выстрел. —
Ты как её назвал? Ещё один рог хочешь, дядька злючий?
Мой мальчик стоит рядом со мной, сжав кулачки. И у меня сердце обрывается, когда я вижу, на
что смотрит чёртов скот Игорь Даров.
— Уходи, — сиплю умоляюще. Он разворачивается молча. И от этого мне ещё страшнее.