Глава 98 ЛИАДА

— Чего ты этим добиваешься? — спрашиваю я, стараясь вложить в голос всю свою твёрдость и бесстрашие. — Что тебе даст смерть нашей матери?

— Нашей? — переспрашивает он так, словно искренне не понимает, как я могла поставить между нами это слово. — Она твоя мать, сестрёнка. Не моя.

Ухмылка медленно сползает с его лица, открывая взору старую загноившуюся обиду.

— Хотя она могла бы ею стать, — его пальцы сильнее впиваются в волосы Аэлин. — Могла бы хоть раз не смотреть на меня, как на досадную оплошность моего отца. Могла бы дать хоть кроху той любви, которой так щедро одаривала тебя. Могла бы хоть единожды похвалить за мои успехи.

Королева молчит, не удостоив его и взглядом. И это равнодушие с её стороны действует на Акселя страшнее любых оскорблений.

— Ну же, тварь старая, — его голос срывается почти до визга. — Хоть сейчас скажи, что я для тебя что-то значил! Что ты видела во мне не только бастарда, которого приходилось терпеть подле себя!

Не дождавшись ответа, недопринц резко отпускает её волосы и с силой толкает в грязь.

Со связанными за спиной руками Аэлин не может ни удержать равновесие, ни смягчить падение. Она тяжело заваливается на каменные плиты, больно ударяясь плечом и щекой.

Аксель тут же заносит ногу и яростно пинает её в живот.

Раз.

Другой.

С каждым ударом лицо недопринца искажается всё сильнее, будто он пытается выбить из неё не дух, а признание, которого ждал всю свою жизнь.

Королева же остаётся непреклонна: она не пытается ни свернуться, ни отползти, ни умолять эту мразь, что все эти годы жила под её крылом, в замке, со всеми прилагающимися удобствами, титулами и защитой, остановиться.

Она не даёт ему ни крупицы власти над собой, которую он так отчаянно жаждет. Не даёт ему того, что нужно любому садисту: страха в глазах жертвы, слёз, униженных просьб и сладкого ощущения чужой беспомощности.

Только с каждым ударом дыхание Аэлин становится тяжелее, а на её губах проступает кровь.

— Скажи! — визжит он. — Скажи, что хоть раз гордилась мной!

Королева что-то отвечает ему, и Аксель тут же останавливается.

— Нет, — с трудом произносит она, но голос остаётся твёрдым. — За все эти годы я ни разу не нашла повода гордиться тобой. И не потому, что ты бастард. А потому, что каждый раз, когда перед тобой вставал выбор, ты выбирал быть ничтожеством.

На несколько мгновений во дворе воцаряется гробовая тишина. Даже ветер обрывает свою заунывную песнь.

— Ты не просто хотел моей материнской любви, — Аэлин сплёвывает скопившуюся во рту кровь. — Ты хотел завладеть моей властью, моей дочерью… Этим королевством.

Она с трудом переворачивается набок и подбирает под себя колени.

Со связанными за спиной руками подняться почти невозможно, но королева всё же ставит одну ногу на землю, затем другую и медленно выпрямляется.

Её пошатывает, но она удерживает равновесие.

— Тебе никогда не нужна была мать. Тебе нужны были покорные овцы, готовые восхищаться каждым твоим поступком, исполнять любые прихоти и убеждать тебя в собственной исключительности. Но я слишком хорошо видела, что скрывается за твоей жаждой признания.

По её подбородку тянется серебристая нить крови. Платье испачкано грязью, волосы растрёпаны, лицо покрыто ссадинами. Но даже сейчас, едва стоя на ногах, Аэлин умудряется смотреть на Акселя сверху вниз, демонстрируя своё непоколебимое превосходство над ним.

Недопринц застывает под её давящим взглядом. И только подрагивающая рука с кинжалом выдаёт всю его едва сдерживаемую животную ярость.

— Ты. Ничего. Не знаешь. Обо мне! — выплёвывает он каждое слово.

— Я знаю достаточно, — Аэлин расправляет плечи. — Ты не переносишь чужого отказа. Не умеешь заслуживать ни любви, ни уважения. Поэтому и пытаешься вырвать их силой. А когда не получаешь желаемого, уничтожаешь тех, кто посмел тебе не подчиниться.

Она на мгновение встречается со мной глазами. И только сейчас я замечаю в них ясность. Не прежнее стеклянное равнодушие, которое отражалось на её лице всё это время. А живую, острую осознанность, какая у неё была в день нашего «знакомства». Словно она… вернула себе власть над собственным разумом, эмоциями и словами.

— Ты не мог получить от меня ни крохи одобрения, поэтому… — королева осекается, — поэтому отыгрывался на моей дочери.

Мне не нужно представлять, как именно этот подонок отыгрывался на Лиаде. Всё становится до противного очевидным. Каждая паническая реакция в моём теле при виде него — это не просто следствие той ночи, когда он надругался надней вместе со своими дружками. Это результат долгих лет издевательств, унижений и жестокого насилия.

Из-за этого Лиада постепенно сходила с ума и, в конце концов, обрела позорную репутацию «бешеной псины Норбуса».

— Да, — Аксель скалится так, словно искренне гордится тем, что замучилеё до смерти. — Сестрёнка всегда «утешала» меня, когда ты, дорогая матушка, осмеливалась проявить ко мне равнодушие. Знала бы ты, как она верещала, когда я наказывал её за твои же провинности передо мной… А больше всего сестрёнке нравилось, когда мы пускали её по…

Я прикрываю рот ладонью, подавляя рвотный позыв. И мысленно приказываю своим «помощникам» действовать. Больше я не намерена выслушивать ни одного слова от этой мерзкой твари.

— Довольно! — голос Аэлин звенит, точно обнажённая сталь. — Ты больше не посмеешь так говорить о моей дочери!

— А то что? — скептически выгибает он бровь и медленно снимает перчатку с руки, обнажая кольцо со светящимся красным камнем. — Неужели забыла, как ещё недавно ползала передо мной?

Он лениво поворачивает кистью, будто дёргает за невидимую нить.

Камень вспыхивает ярче.

Тело Аэлин тут же пронзает судорога. Её плечи резко дёргаются назад, позвоночник выгибается, а ноги начинают подкашиваться. Королева пытается сопротивляться чужой воле, но… проигрывает.

Она с глухим стуком падает на колени. А её взгляд теряет прежнюю ясность.

Аксель упивается своим мнимым превосходством, наблюдая, как его мачеха лишается воли.

Его губы растягиваются в самодовольной улыбке, словно это не кольцо превратило королеву в покорную марионетку, а он сам сумел её сломить.

И тут все разрозненные кусочки пазла, наконец, складываются воедино.

— Так это ты заставил мою мать отдать приказ избавиться от меня?

Недопринц медленно поворачивается в мою сторону. Красный камень на его пальце продолжает пульсировать, отбрасывая кровавые отсветы на довольное лицо.

— Надо же, догадалась… — почти ласково произносит он. — Признаться, я никогда не верил в твои умственные способности. Даже после нашей первой «брачной» ночи думал, что ты побежишь жаловаться своей драгоценной мамочке. Но нет… ты стиснула зубы и молчала. Не рассказала ни ей, ни моему отцу. Даже помощи ни разу не попросила.

Его улыбка становится шире, а в глазах разгорается настоящее безумие.

— Сначала я решил, что ты безнадёжно глупа. А потом понял: тебе нравилось быть жертвой. Нравилось, когда тебя унижали и ломали. Нравилось ползать у моих ног и лизать мои сапоги. Нравилось быть использованной мной и моими друзьями. А после ты могла ходить по замку с видом несчастной мученицы и ждать, когда кто-нибудь догадается тебя пожалеть. Иначе ты бы хоть раз кому-нибудь всё рассказала и попросила помощи.

Его алчные глаза блуждают по моему телу, и мне хочется тотчас же соскрести его омерзительный взгляд со своей кожи.

— Но ты молчала. Значит, тебя всё устраивало. Только вот раз за разом осмеливалась отвергать моё предложение стать моей законной женой. За что, собственно, и была наказана при нашей последней встрече.

Я смотрю на него, и всё во мне закипает. Холодная, мстительная ярость поднимается из самых глубин, заполняет грудную клетку и сжимает горло. Но я заставляю себя дышать. Заставляю не броситься на него с кулаками и не вырвать его поганый язык.

— Тебе оказалось мало издеваться надо мной, поэтому ты решил отыграться ещё и на моей матери? — мой голос звучит удивительно ровно, несмотря на ярость, что душит меня изнутри.

— О, это совсем не входило в мои планы, — его лицо озаряет такой азарт, словно он долго ждал этого вопроса, чтобы, наконец, поведать нам обо всём в мельчайших подробностях. — Но тогда ты не выдержала нашей маленькой игры и перестала дышать. И я задумался: что же мне делать, если однажды моя любимая игрушка возьмёт да и…— он с мерзким удовольствием проводит большим пальцем поперёк горла. — Окончательно помрёт? Пришлось подыскать ей достойную замену. — Аксель опускает взгляд на стоящую перед ним на коленях королеву. — И однажды мне удалось раздобыть этот славный артефакт, — он поворачивает кисть, демонстрируя кольцо.

В это время за спинами его стражников мелькает знакомый силуэт.

Я едва успеваю заметить движение, как один из цепных псов бесшумно исчезает за углом. Спустя несколько мгновений следом за ним отправляется второй и третий.

Аксель ничего не замечает.

Слишком увлечён собственным самолюбованием.

— И приручить нашу драгоценную королеву, — заканчивает он и со всей силы пинает Аэлин в голову.

Голова королевы резко дёргается в сторону, её тело обмякает, и она кулём валится на каменные плиты.

Перед глазами расстилается багровая пелена.

Я слышу, как где-то вдалеке от бешенства ревёт Скайлор.

Секунда — и я уже оказываюсь возле Акселя.

Тело действует машинально: я накрываю лицо этой мрази ладонью, точно саваном, и со всей дури впечатываю его затылком в каменную колонну.

Во мне всё кипит от гнева, от злобы. Но сильнее всего пульсирует одно-единственное желание: заставить его ответить за всё.

За ту девочку, которая всю жизнь страдала от рук старшего брата, хотя он должен был защищать её.

За всех, кого этот подонок когда-либо покалечил или убил.

За королеву, безвольно лежащую сейчас в грязи.

И, в конце концов, за каждую ночь, когда я раз за разом переживала в кошмарах последние ужасающие мгновения жизни прежней Лиады.

— Если ты меня убьёшь, — глухо хрипит он, — твоей мамашке тоже придёт конец.

Моя ладонь замирает на его лице.

Аксель чувствует это и криво усмехается разбитыми губами.

— Думаешь, я не предусмотрел подобного? — красный камень на его пальце вспыхивает, и лежащее в грязи тело Аэлин пронзает новой судорогой. — Пока артефакт связан со мной, связана и она. Оборвёшь мою жизнь — оборвётся и её. А следом на воздух взлетит весь Архернхорн.

Он замечает, как ослабевает нажим моей ладони, и издаёт торжественный смешок.

— Вот так, сестрёнка, — довольно хрипит эта мразь. — Наконец-то ты вспомнила своё место.