Глава 79 ЛИАДА

Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве. Но знаю одно: мне ещё никогда не приходилось терять сознание от оргазма.

И, признаться, если бы не надвигающаяся война, не дикари под стенами столицы, не советники-предатели, у которых появился дополнительный повод избавиться от меня, я бы с удовольствием позволила себе понежиться в этом послевкусии подольше.

Но у меня, как обычно, нет времени на эту непозволительную роскошь — быть просто женщиной. Даже если эта женщина только что очнулась в постели бога проклятий, с разомлевшим телом, которое помнит каждое его прикосновение лучше, чем собственный долг.

— С пробуждением, — звучит голос совсем рядом, и я лениво поворачиваю голову.

Моркарис лежит рядом со мной, подперев голову ладонью. Полы его шёлкового халата слегка расходятся на груди, открывая сухой, подтянутый торс и бледную кожу, на которой холодный свет от магических кристаллов кажется почти серебряным.

Выглядит вампир до неприличия довольным, отчего я не сдерживаю смущённой улыбки.

— Ты наблюдал за тем, как я сплю? — спрашиваю и натягиваю одеяло до подбородка.

«Что он там не видел?» — тут же цокает та часть меня, которая, в отличие от остальной, явно не собирается краснеть.

— Это одно из любимых мною занятий, — невозмутимо признаётся он и принимается поглаживать мою щеку костяшками своих пальцев.

Приятно.

— Звучит… — я поджимаю губы, пытаясь подобрать более подходящее слово, — жутко.

На самом деле я так не считаю. Наоборот: мне от этого почему-то становится тепло и спокойно. Словно мой сон охраняет тот, перед кем отступают даже самые стойкие кошмары.

— Не пристало богу проклятий быть милым. — Он завороженно очерчивает линию моего подбородка. А затем кладёт большой палец мне на нижнюю губу.

Моркарис не приказывает, не принуждает. Даже не подталкивает меня к этому. Просто напоминает, как легко моё тело отзывается на любое его прикосновение.

И я не удерживаюсь.

Сама приоткрываю рот, обхватываю его палец губами и слегка посасываю, слизывая солоноватый вкус.

Взгляд вампира моментально темнеет. Затягивает меня в эту багровую поволоку, и тело, всё ещё слегка ноющее после его ласк, вновь отзывается острым, почти болезненным желанием. Его дыхание становится глубже. Тяжелее. Но он не двигается. Только смотрит: внимательно, неотрывно, позволяя мне играть по моим правилам.

— Ты очень даже милый, — улыбаюсь лукаво. И, переборов смущение, что мне даётся очень, очень непросто, откидываю с себя одеяло.

Холодный воздух тут же касается оголённой кожи, рассыпаясь по ней колкими мурашками, от которых я невольно передёргиваю плечами.

— Я многое слышал о себе, — Моркарис откидывается на спину, позволяя мне усесться на нём сверху. — Ужасный, кошмарный, мстительный, беспощадный, — перечисляет он, не отводя взгляда от моих глаз и ненавязчиво кладя ладони мне на бёдра. — Но чтобы милый? Ни разу.

— Значит, я первая, — горделиво вскидываю подбородок и будто невзначай подцепляю пальцами края его халата, медленно разводя тёмно-красный шёлк в стороны.

Я должна остановиться. Перестать дёргать тигра за хвост. И немедленно возвращаться в замок. Но когда Моркарис смотрит на меня вот так околдовано, я ничего не могу с собой поделать. Здравый смысл превращается в нечто далёкое и крайне необязательное.

— Опасная привычка — стремиться быть первой во всём, — несильно сжимает мои бёдра.

— Я наследница престола. У меня это почти должностная обязанность.

Его губы изгибаются в лёгкой улыбке. Взгляд медленно соскальзывает к моим напряжённым соскам. Вниз, к животу, который я зачем-то втягиваю. И ещё ниже — туда, где моя нежная, горячая кожа соприкасается с шёлком его штанов и оставляет предательски откровенные следы.

— Ты прекрасна, — вдруг произносит он. — Самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось встречать. — Он почти невесомо откидывает мои локоны за спину. — Не представляю, за что меня так вознаградила судьба. Но я безмерно благодарен ей за такой немыслимо щедрый дар, как ты.

Я приоткрываю рот, поражённая его откровенностью.

Оказывается, Моркарис может не только насылать кошмары и проклятия. Но и быть романтичным. И это делает его куда опаснее.

Мне было бы намного проще и легче, будь он таким, каким описывают его легенды: злобным, жестоким, кровожадным. Так я хотя бы понимала, чего от него ждать.

Но когда он такой — открытый, заботливый, внимательный и не боящийся показать свою уязвимость — его власть надо мной становится практически безграничной.

И именно в этот миг я почти с болезненной ясностью понимаю, что влюбляюсь в него ещё сильнее.

Не в бога проклятий. Не в легенду. Не в чудовище, которым пугают непослушных детей.

А в мужчину перед собой.

Моего мужчину.

И это, пожалуй, самое изощрённое проклятие из всех, что он мог на меня наложить.

Потому что… нельзя же любить сразу двоих, желать третьего и чувствовать тёплую, опасно нежную симпатию к четвёртому? Так ведь не бывает. Правда?

Или это не проклятие, а дар? Благословение от той же судьбы за всё, что мне довелось пережить.

Сердце — оно ведь не слуга, который должен во всём подчиняться своему господину. Оно не склоняется перед долгом. Не спрашивает разрешения. Не делит любовь на плохую и хорошую. И не ждёт, когда его чувства одобрят все заинтересованные стороны.

Оно просто любит. Просто бьётся и наполняет кровь этим горячим, невозможным и порой вздорным чувством. Не только для одного. А сразу для нескольких.

И, возможно, именно это пугает меня сильнее всего.

Не сама любовь. А то, что я не хочу вырывать из себя «лишнее». Не хочу приказывать себе чувствовать меньше или выбирать кого-то одного. Потому что это причинит мне невообразимую боль.

А я уже устала от боли. Её и так слишком много в моей жизни.

Слишком долго я выживала, отрезала от себя всё, что мешало мне двигаться дальше. Страх. Слабость. Нежность. Надежду. Привязанность. Собственные «хочу».

И каждый раз убеждала себя, что так надо. Что так правильно. Иначе меня растопчут, сломают, унизят, сочтут недостойной всего, что по праву должно принадлежать мне.

Но сейчас, сидя на Моркарисе, чувствуя под ладонями его прохладную кожу и всё ещё храня в теле отголоски его ласк, я вдруг понимаю: больше не хочу.

Не хочу становиться меньше.

Не хочу оправдывать чьи-то ожидания.

Не хочу калечить своё сердце только потому, что моя внутренняя мораль решила, будто любви положено быть единственной и правильной.

Моя любовь никогда не была правильной.

Как и я сама.

— Выходи за меня замуж.

— Давай повенчаемся.

Мы произносим эти слова одновременно.

И на несколько мгновений просто замираем.

Я — с ладонями на его груди, распахнутыми глазами и сердцем, которое, кажется, в этот миг забыло, как биться.

Моркарис — подо мной, неподвижный, прекрасный и до странного растерянный для существа, который одним щелчком пальца может отравить проклятием целый континент.

А потом его тонкие губы медленно изгибаются.

— Ткачихи не ошиблись, когда связали наши судьбы воедино.

Он притягивает меня к себе так близко, что наши губы оказываются в миллиметрах друг от друга.

— Моя предназначенная. Моя богиня. Моя любовь.

Я ловлю каждое его слово: жадно, податливо, так, будто сейчас только они способны наполнить меня жизнью и внутренней силой. Той самой, что успела надломиться под тяжестью надвигающейся войны.

И первой касаюсь его сухих прохладных губ.