Глава 66 ЛИАДА
— Довольно! — голос Фариссы, хранительницы судеб и законов, хлёсткой плетью рассекает зал.
Она не кричит, как это делают некоторые советники, вконец потерявшие самообладание от моей невозмутимости. Ей это и не нужно. В её низком грудном тембре звучит та власть, которую не дают ни титулы, ни богатство, ни чистокровность. Власть, выкованная из абсолютного знания законов и полной бескомпромиссности. Она — третье значимое лицо после королевы и Верховного Старейшины[1] .
Говорят, она никогда не ошибается ни в решениях, ни в приговорах, которые выносит осуждённым.
Неподкупная. Властная. Справедливая. И, пожалуй, самая опасная из всех.
— Ваше поведение недопустимо для Совета, — строго чеканит она, и в зале мгновенно воцаряется гробовая тишина. Такая, что никто не смеет даже шевельнуться.
Её глаза, прикрытые тонкой полупрозрачной вуалью, медленно скользят по залу. Советники опускают взгляды, прячась за непроницаемыми масками, и прикусывают языки.
Никто не осмеливается перечить ей, драконице, что давно утратила свою молодость, но сохранила свою красоту и железную силу воли, перед которой склоняются все. Даже Тиндросс, не привыкший подчиняться чьим-то приказам, замирает с таким видом, будто его только что жёстко поставили на место.
Аксель недовольно поджимает губы, покрываясь красными пятнами от едва сдерживаемой злобы.
Аэлин становится ещё более отрешённой, точно безжизненная кукла, смотря куда-то поверх меня.
Советники, ещё с минуту назад готовые разорвать меня на части, теперь сидят смирно, как провинившиеся школьники перед строгой учительницей.
А по моей спине пробегают ледяные мурашки, когда Фарисса поворачивается ко мне.
В её глазах цвета выцветшей стали нет ни тепла, ни одобрения, ни сочувствия. Только полное беспристрастие судьи, который ещё не вынес решения, но уже знает, чем закончится дело.
И, кажется, исход будет не в мою пользу.
— Но как мы можем доверять той, кто считает уместным являться на заседание в таком виде? — всё-таки не сдерживается Эрном, главный казначей и, как бы выразился Скай, заноза в наших задницах. — Тем более в такое время, когда казна почти опустошена, а народ голодает?
— Вам ли тревожиться о бедах народа? — вставляет тонкую шпильку Иллария, пожилая ведунья, знахарка и прорицательница. Насколько мне известно, она предана королеве, за что однажды поплатилась зрением и слухом: теперь она слепа и частично глуха.
— Мы сюда пришли не для того, чтобы обсуждать внешний вид Первой Наследницы, — раздражённо отрезает Ористерн, главнокомандующий морским флотом.
— Раз уж внешний вид мы оставим в стороне, — издалека начинает Дракмар, глава тайной стражи и шпион регента, — то перейдём к более значимому вопросу.
Он смотрит на меня исподлобья своими большими серо-синими глазами, которые на худом приплюснутом лице выглядят немного неестественно, и медленно растягивает губы в хищной улыбке.
— Видимо, нахождение в монастыре не смогло повлиять на некоторые ваши… — он крутит тонкой костлявой ладонью в воздухе, делая вид, что подбирает более подходящее слово, — … привычки. Так… что скажете насчёт Скайлора из Гнезда Медных Драконов? Какие вас связывают отношения? Некоторые мои источники утверждают, что он бродячий музыкант, — добавляет он с нарочитой небрежностью, вызывая тихие надменные смешки некоторых советников.
Альтрос, Верховный Старейшина, и Вальдрис, главнокомандующий сухопутными войсками, взирают на меня сверху вниз с грязным, плотоядным предвкушением.
Меня окатывает холодной волной: я не ожидала, что советники не остановятся ни перед чем, лишь бы пустить мне кровь. Даже такая низость, как копаться в чужой постели, для них не зазорна. Им плевать на правду. Им нужна сенсация. Ещё один кусок грязи, который можно размазать по моему имени.
Я чувствую, как во мне поднимается ледяная ярость. Мне хочется стереть эти презрительные усмешки с их лиц. Набить им рты соломой только за то, что они посмели упомянуть имя Скайлора. Он не заслуживает того, чтобы о нём говорили с таким презрением, словно он какой-то мусор.
Я люблю своего рыжего беса. И не позволю никому пятнать его достоинство.
«Многоликая… я ведь и правда его люблю», — осознаю с запозданием. И это прозрение не вызывает во мне никакого переполоха: ни острых вспышек, ни порыва сбежать или повиниться. Оно приходит тихо, как первый снег, укрывающий грязную землю и заставляющий её казаться чище.
Я выпрямляюсь, подавляя порыв выхватить кинжал из потайного кармана и вспороть им глотку Дракмару. Непроизвольно мажу взглядом по Селене, которая отчего-то стушевалась и потупила взор.
Неужели моя догадка о том, что они со Скаем родственники, оказалась правдой?
И, чуть выше вздёрнув подбородок, холодно отвечаю на эту бестактность:
— Если мы пришли обсудить кто с кем спит, может, начнём с Акселя? Он ведь тоже представляет королевскую семью. Разве не так?
— Вы — будущая Мать королевства! — исступлённо бросает Альтрос, едва не шлёпнув мясистой ладонью по столу. — Вы обязаны быть примером для своих подданных! Чистой. Незапятнанной. Добродетельной. — Его голос звенит под высокими сводами, точно оглушительный звон колокола. И я почти слышу, как с потолка осыпается каменная крошка.
Верховный Старейшина багровеет. Огромные щёки трясутся. Маленькие глазки сверлят меня с такой ненавистью, словно я лично осквернила алтарь, у которого он молился всю жизнь на коленях.
Я с трудом сдерживаю едкую усмешку. Не от его комичного вида, а от его лицемерных слов.
«Чистая, незапятнанная, добродетельная», — мысленно повторяю я, и каждое слово растекается на языке привкусом горечи. Как этот недодракон, чьи руки по локоть в крови, смеет учить меня морали? Как этот старый бурдюк с салом, который покрывает убийства и казнокрадство, закрывает глаза на выходки Акселя и продаёт должности за мешки с золотом, требует от меня быть святой?
Я смотрю на него долго и пристально. Так, что его утонувшие в жире глазки начинают беспокойно метаться по залу.
Мне хочется о многом сказать. Упомянуть, как меня изнасиловали и пытались убить, пока они разливали вино по кубкам. Как я, истекая кровью, ползла по сугробам в поисках спасения, пока они планировали усадить моего «брата» на трон. Как я стирала мозоли в кровь, обучаясь владеть мечом и луком, пока они набивали карманы, наживаясь на несчастьях «людей». Как я голодала, не спала ночами и не мылась неделями, пока они устраивали роскошные пиры и жили в своё удовольствие.
И теперь они смеют меня поучать?
Я делаю вкрадчивый шаг вперёд, готовая в ответ вытащить всё грязное бельё каждого, кто сидит здесь. Мои союзники многое разузнали. Например, как Вальдрис сбывает всё снаряжение дикарям. Так, что воины ходят в тряпье и вынуждены защищать простой народ от налётов тем, что под руку попадётся. Как Дракмар, оказывается, не столь верен своему хозяину Тиндроссу и давно ведёт собственную игру за его спиной. Как Эрном возомнил себя полноправным королём.
И это не говоря об Акселе, о «подвигах» которого можно слагать позорные баллады.
И только я собираюсь открыть рот, как Фарисса опережает меня:
— Вы забываетесь, Старейшина. Её Высочество не обязана отчитываться перед вами за свои отношения. Законом не запрещено Наследнице иметь любовников. В том числе — из другого Гнезда. И если вы хотите обсуждать чью-то добродетель, начните со своего сына. Говорят, он извёл уже трёх жён. А за это полагается лишение титула, состояния и немедленная ссылка в Дальние Земли.
Альтрос пыхтит, будто только что прошёл от одного конца стола до другого. Сжимает кулаки от переполняющего гнева. Но молчит. Потому что хранительница судеб права.
Мне хочется поклониться Фариссе в знак благодарности. Я знаю, что она не на моей стороне, а на стороне порядка. И всё же её слова заставляют меня чувствовать, что я не одна среди этих стервятников. Что у меня есть своего рода защита — та, что заткнёт за пояс любого, кто перейдёт черту. Пусть и продиктованная не личной симпатией, а холодным следованием букве закона.
— И хоть Аксель навлекает позор на королевскую семью своими… действиями, — продолжает Фарисса. — Но, Ваше Высочество, — обращается уже ко мне, — сегодня речь о вас.
— О бастардах принца мы поговорим в следующий раз? — с невинным выражением спрашивает Иллария, вмиг рассеивая моё напряжение и злость.
Хочется рассмеяться от того, насколько эта блаженная старушка умеет поддевать других. Причём делает это с такой милой улыбкой, что придраться к ней попросту невозможно.
Аксель дёргается, как от пощёчины. Играет желваками. И пристыженно смотрит в пол.
— Достаточно, — холодно вмешивается Тиндросс. — Пусть сюда войдут свидетели, — подаёт знак стражнику.
Я украдкой вытираю вспотевшие ладони о складки платья. Меня вдруг накрывает волнение с привкусом тревожного предчувствия. Сердце торопливо бьётся под грудной клеткой. И мне приходится приложить усилия, чтобы сохранить спокойное выражение лица.
Проходит минута, за ней тянется другая. А за открытыми дверьми так никто не появляется.
[1] Верховный Старейшина — тот, кому подчиняется всё духовенство.